Главная страница Гостевая книга Ссылки на сайты близкой тематики E-mail
 

НАДСОН Семен Яковлевич (1862-1887)

С.Я. Надсон Русский поэт С.Я. Надсон родился 14 (26) декабря 1862 года в Петербурге. В своей автобиографии С.Я. Надсон писал: “История моего рода для меня – область, очень малоизвестная. Подозреваю, что мой прадед или прапрадед был еврей. Деда и отца помню очень мало. Мать происхождения русского, из дворянского рода Мамантовых, которые, в свою очередь, ведут своё происхождение от легендарного хана Мамута – татарина. Так как я своего рода не знаю, то не знаю также, были ли в нём люди чем-либо замечательные; слышал только, что отец мой, надворный советник Яков Семёнович Надсон, очень любил пение и музыку, способность, которую и я от него унаследовал. Иногда мне кажется, что, сложись иначе обстоятельства моего детства, я был бы музыкантом. Замечательно также, что, когда я, девяти лет от роду, начал писать стихи, они хромали во всех отношениях, кроме метрического, и размер у меня всегда был безошибочен, хотя о теории стихосложения я и понятия не имел”.

Детство Надсона, по его собственным словам – «история грустная и тёмная». Год спустя после рождения Семёна родители увезли его в Киев. Отец, человек даровитый и очень музыкальный, вскоре умер от психического расстройства в приюте для душевнобольных, оставив двухлетнего сына Семёна и дочь Анну, которая родилась уже после его смерти. Оставшись без всяких средств, мать Надсона Антонина Степановна Мамонтова сначала жила гувернанткой и учительницей в семье некоего Фурсова, а потом вышла замуж за Николая Гавриловича Фомина, управляющего Киевским отделением Российского общества страхования и транспортирования кладей. Этот брак был крайне несчастлив. В памяти поэта осталось неизгладимое впечатление от крайней нужды и тяжёлых семейных сцен, закончившихся в 1870 году самоубийством отчима, после чего мать Надсона, уже будучи больной чахоткой, вместе с детьми, поселилась в Петербурге у своего брата, Диодора Степановича Мамонтова. Тогда же семилетний Семён Надсон поступает в приготовительный класс 1-й Петербургской Классической гимназии.

Нужно сказать, что отец Надсона, родившийся православным, происходил из еврейской семьи, и это обстоятельство давало повод родным Семёна оскорблять сироту. В своих автобиографических заметках, С.Я. Надсон пишет о пребывании в доме дяди: «Когда во мне, ребенке, страдало оскорблённое чувство справедливости, и я, один, беззащитный, в чужой семье, горько и беспомощно плакал, мне говорили – “опять начинается жидовская комедия”, с нечеловеческой жестокостью оскорбляя во мне память отца». Дядя Надсона считал оба брака его матери «неудачными, а первый из них, с каким-то жидовским выкрестом, даже позорным». От тёти Надсон нередко слышал, что ей надоела его «жидовская невоспитанность». Собственно, Мамонтовы и убедили Надсона, что «позорное пятно еврейства он сможет смыть только военной службой, что это для него единственный исход». В 1872 году Надсона отдают во 2-ю военную гимназию (позднее 2-й Кадетский корпус), а его сестру – в Николаевский институт. Весной 1873 года мать Надсона, А.С. Мамонтова, умерла от чахотки в возрасте 31 года, не оставив своим детям ничего. Надсона взял под свою опеку его дядя Илья Степанович Мамонтов, а его сестру – Диодор Степанович. Таким образом, брат и сестра росли врознь и виделись очень редко. Отношения с родственниками складывались у впечатлительного и легкоранимого Надсона не слишком благополучно, то же самое можно сказать и об его отношениях с товарищами по военной гимназии. «С одной стороны, меня не любили в корпусе, так как я чувствовал себя развитее товарищей, чего не мог им не показать из болезненно-развитого самолюбия, с другой – мне тоже жилось неважно и у дяди, хотя он и тётка по-своему меня очень любили и только из врождённой сдержанности не хотели обнаруживать своих чувств, а я привык ко всеобщему поклонению», - писал Надсон в своей автобиографии. Впрочем, постепенно товарищи оценили искренность Надсона, оказывавшего им немалые услуги – например, то, что он писал большинству из них сочинения, - и научились любить его. Первое время пребывания в гимназии С.Я. Надсон учился очень хорошо и был вторым учеником; но в последних классах он, по собственному признанию, стал ужаснейшим лентяем: целые дни сидел за стихами, а уроки готовил только для «больших оказий». «Жить одними гимназическими интересами – для меня немыслимо, они слишком вялы, скучны и однообразны, чтобы могли удовлетворить всем потребностям моей натуры», - записал Надсон в своём дневнике в 1877 году. Единственным ярким впечатлением в гимназический период жизни Надсона была его горячая любовь к Наталье Михайловне Дешевовой, сестре товарища по гимназии. Внезапная смерть Дешевовой в марте 1879 года стала ещё одним тяжким ударом для юноши. Память о Дешевовой Надсон сохранил до конца своей жизни, ей он посвятил многие свои стихотворения.

В гимназии, более чем науками, Надсон занимался чтением, музыкой (он порядочно играл на скрипке и на других инструментах); ещё более ревностно отдавался он в стенах гимназии литературным упражнениям. В первом классе он уже проглотил почти всю детскую литературу – Майн Рида, Жюля Верна, Густава Эмара, знал наизусть почти всего Пушкина, мечтал о писательстве и сам писал прозой рассказы, героем которых был некий благородный Ваня. Стихи он начал писать во втором классе гимназии – в подражание стихам старшего двоюродного брата, Ф.Медникова. В пятом классе он решился в первый раз показать своё стихотворение учителю. Рецензия учителя на «Сон Иоанна Грозного» юного поэта была такой: «Язык образный, есть вымысел и мысль, только некоторые стихи неудобны в стилистическом отношении». В 1878 году 15-летний Надсон отнёс своё стихотворение «На заре» в журнал Н.П. Вагнера «Свет», и оно было принято.

На следующий год в «Санкт-Петербургских ведомостях» появилась первая рецензия на творчество Надсона, в которой хвалили в частности его стихотворение «Христианка». В следующем, 1879 году, Надсон испытал первое литературное торжество, читая на концерте в гимназии своё стихотворение «Иуда». Стихотворение имело большой успех и его впоследствии напечатали в «Мысли» Оболенского. Затем Надсон стал печататься в журналах «Слово», «Устои», «Дело», «Русская речь».

В 1879 году С.Я. Надсон окончил 2-ю Петербургскую военную гимназию. Он мечтал поступить в университет или консерваторию, но по желанию опекуна, И.С. Мамонтова, поступил в Павловское военное училище. Однако ещё до начала учебных занятий, простудившись на ученье, он заболел и, пролежав долго в лазарете, был отправлен на казённый счёт для излечения катара лёгких в Тифлис, где прожил около года у своих родственников. Кое-как оправившись, он вернулся осенью 1880 года в Петербург и вновь поступил, лишь в силу необходимости, в Павловское училище, где провёл два года. За это время он успел написать и напечатать немало стихотворений, сделавших имя его более или менее известным.

Пребывание в училище его тяготило. Вот запись в его дневнике: «Военная служба противна, офицером хорошим я никогда не буду, моя горячность и неумение себя сдержать приведут меня под суд, заниматься хорошо я тоже не могу: стоит ли тратить время и силы на изучение науки убивать людей! Собственно, мечты мои – университет или консерватория. Способностей у меня хватит, в охоте тоже нет недостатка. Но в университет нужно готовиться, а на это опять-таки необходимы деньги, а в консерваторию я могу поступить и так. С удовольствием пошёл бы даже на музыкальное отделение театрального училища, тем более, что туда можно попасть на казённый счёт. Одним словом, куда угодно – но не в военную службу! Она мне невыносимо противна и идёт совершенно в разлад с моим характером и способностями».

Осенью 1881 года С.Я. Надсон познакомился через одного из своих товарищей – сына поэта Плещеева – с А.Н. Плещеевым, принявшим близкое участие в судьбе молодого поэта. При содействии Плещеева стихи Надсона стали появляться в лучшем демократическом журнале того времени – “Отечественных Записках”, где Надсон дебютировал «Тремя стихотворениями». Плещеев очень помог молодому поэту. «Его я считаю своим литературным крёстным отцом и бесконечно обязан его теплоте, вкусу и образованию, воспитавшим мою музу», - писал Надсон в своей автобиографии. Стихи Надсона, напечатанные в «Отечественных записках» в январе 1882 года, привлекли к себе внимание любителей поэзии, имя молодого поэта приобретает известность, и лучшие журналы («Дело», «Устои», «Русская мысль») наперебой печатают его стихотворения. В годы учёбы в юнкерском Павловском военном училище Надсон познакомился также с В.М. Гаршиным и Д.С. Мережковским.

В сентябре 1882 году С.Я. Надсон был выпущен подпоручиком в 148-й Каспийский полк, расположенный в Кронштадте. Это был лучший период его жизни; светлое его настроение отразилось в одном из немногих, не отравленных тяжёлым раздумьем стихотворений:

Сбылося все, о чем за школьными стенами
Мечтал я юношей, в грядущее смотря…

К военной службе он не питал расположения, хотя в Кронштадте на первых порах ему жилось недурно. «Кронштадт производит на меня, - писал Надсон, - благоприятное впечатление. В полном смысле слова сбываются мои мечты»... В Кронштадте же он собрал около себя кружок начинающих поэтов, принимал участие в устройстве спектаклей и концертов, нередко выступая в них в качестве исполнителя. Но чувство одиночества, угнетавшее Надсона в годы сиротливого детства, не оставляло его и теперь, в обстановке более или менее благоприятной. «Я ухаживаю за барышнями – писал он, - устраиваю спектакли и литературно-музыкальные вечера; но скелет жизни уже начинает сквозить сквозь цветы, которыми я его убираю. Ночи не сплю, тоска нападает страшная».

Один из приятелей Надсона описывает пребывание поэта в Кронштадте так: «Поэт жил с товарищем по полку в двух комнатах в Козельском переулке довольно бедно и разбросанно, жизнью богемы, причём вечно у него кто-нибудь сидел, шли шумные разговоры, споры, раздавались звон гитары и звуки скрипки. В Кронштадте, как и всюду, куда забрасывала С.Я. Надсона судьба, он сейчас же становился центром кружка, собирал начинающих поэтов, писателей, любителей драматического и всяких других искусств. И кронштадтские непризнанные таланты находили у С.Я. Надсона самый тёплый привет, образовалось даже из местных элементов несколько юмористическое „Общество редьки“. Здесь, вокруг стола, установленного нехитрыми питиями и закусками, с редькой во главе, кронштадтская богема развлекалась поэзией и музыкой, горячими разговорами и просто шалостями, свойственными подпоручичьему возрасту».

Летом 1883 года Надсон слёг в постель: у него открылась на ноге туберкулёзная фистула – явление, часто предшествующее и сопровождающее туберкулёз лёгких. Всё лето он пролежал в Петербурге, в маленькой комнатке, выходившей на пыльный и душный двор. Такие неблагоприятные условия пагубно отразились на общем состоянии его здоровья. Зиму 1883-1884 года поэт провёл в Кронштадте, в хлопотах об освобождении от военной службы, и по-прежнему наезжал в Петербург. Состояние его ухудшалось. В то же время Надсон продолжал печататься в журналах. В 1883-1884 годах в «Отечественных записках» появились его рецензии на поэтические сборники И.В. Фёдорова-Омулевского, К.К. Случевского, А.А. Голенищева-Кутузова. В январе 1884 года в «Еженедельном обозрении» была напечатана его статья «Поэты и критика».

Решив стать народным учителем, он подготовился к экзамену и сдал его, но вскоре П.А. Гайдебуров предложил ему место секретаря в редакции «Недели», и Надсон с радостью согласился, так как его заветной мечтой было стать поближе к литературе и посвятить себя литературной деятельности. Отдохнув половину лета 1884 года на даче, в семье Плещеевых, С.Я. Надсон в июле переехал в Петербург и начал занятия в редакции “Недели”, но уже в октябре того же года по настоянию врачей был вынужден уехать для лечения за границу. Литературный фонд дал для этой цели 500 рублей. Эти деньги поэт вернул Фонду летом 1885 года пожертвованием всей чистой прибыли с первого издания его стихотворений. Кроме того, С.Я. Надсон завещал Литфонду свои авторские права, которые стали позднее крупнейшим источником доходов этой организации. Так, к 1917 году Литфонд заработал 200 тысяч рублей за счёт издания и продажи книг Надсона. Переводчица, поэтесса и историк литературы Мария Валентиновна Ватсон (1848-1932), вызвавшаяся сопровождать Надсона, вспоминала: «Несколько недель перед его отъездом за границу комнатка больного буквально осаждалась многочисленными посетителями, желавшими выразить ему своё участие и симпатию. Кроме литературной молодёжи и дам, здесь можно было встретить и самых почтенных деятелей печати». М.В.Ватсон стала заботливой попечительницей и спутницей поэта до последних дней его жизни.

Уезжая за границу, Надсон уже понимал, что эта поездка лишь “отсрочит на некоторое время смертный приговор”. В своей автобиографии, написанной в сентябре 1884 года, Надсон, не теряя чувства юмора, пишет: “В 1884 году начал умирать. Затем - честь имею кланяться. Благодарю за честь!” Поэт побывал в Висбадене, Ментоне, Ницце, Берне; но ни тёплый климат, ни ряд операций не принесли облегчений. В Ницце осенью 1884 года французский хирург Пальяр прооперировал Надсону анальный свищ. Операция оказалась неудачной, через две недели её пришлось повторить. Во время второй операции врачи даже не прибегали к уже ставшему в то время популярным средству анестезии – хлороформу. В Ницце Надсон пролежал два месяца в постели и был так плох, что лечившие его доктора считали, что зиму он не переживёт. Однако в конце января 1885 года, Надсон пошёл на поправку, и этот промежуток времени до весны был лучшим периодом его пребывания за границей. Он воспользовался первой появившейся возможностью, чтобы приняться за работу. К этому времени и относится большинство стихотворений, написанных им за границей.

В марте 1885 года вышел первый и единственный прижизненный сборник стихотворений поэта, принесший ему шумную славу. По поводу этого важного для него события Надсон писал в Петербург: «С одной стороны, то обстоятельство, что выкинут „Герострат“, с другой – масса невозможно слабых вещей, которые пришлось включить, ужасно меня огорчают. Не сомневаюсь, что выход моей книжки разочарует моих друзей и обрадует тех, кто не признает за мной дарования… Страшно боюсь, что мои друзья не захотят мне высылать рецензий о моей книге или если вышлют, то одни положительные. А для меня это так важно! Да и вообще для меня книга, несомненно, оказалась полезной: сведя в одно все свои вирши, я ясно увидел, чего мне не хватает. Удастся ли наверстать всё это – не знаю. Мне бывает очень тяжело, когда говорят, что я подаю надежды. А вдруг я их не оправдаю? Точно дал слово и не сдержал его!» Книга Надсона «Стихотворения» на долгие годы стала бестселлером. Хотя реакция критики на книгу была довольно сдержанной, все 600 экземпляров были распроданы в течение трёх месяцев. В 1886 году книга была напечатана ещё четыре раза. К 1917 году «Стихотворения» переиздавались 29 раз, а общий тираж сборника превысил 210 000 экземпляров. Это был небывалый успех, равного которому нет в истории русской поэзии: в таком количестве до истечения срока литературной собственности не расходились ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Некрасов.

С.Я. Надсон По рекомендации своего врача Н.А. Белоголового, в июне 1885 года Надсон отправился в частную клинику профессора медицины Теодора Кохера для дальнейших хирургических процедур на фистуле. После операций Надсон прошёл стандартный курс санаторного лечения для больных с серьёзной формой лёгочного туберкулёза в Висбадене. Отсутствие средств и тоска по родине заставили его вернуться в Петербург, куда он прибыл осенью 1885 года. Доктора решительно запретили ему оставаться надолго в столице, и он, пробыв здесь несколько недель, принял предложение одного знакомого семейства провести зиму в деревне в Подольской губернии. О своих планах он писал сестре: «О себе мне нечего писать. Здоровье моё так же, пишу я мало, событий у нас никаких не происходит. Могу только сообщить, что второе издание моих стихов разошлось уже всё, и что третье напечатано и на днях выйдет в свет. Какая-то барыня написала на мои слова „Я вновь один“ романс, который переведён по-французски, а г. Фидлер перевёл некоторые мои стихи по-немецки и напечатал их в газете „Herold“. Есть у меня ещё слабая надежда получить академическую премию за мою книгу, но сбудется ли она или нет – писано вилами на воде, и это дело далёко: премию присуждают только в октябре. О моих планах на будущее, насколько такой больной человек, как я, может их иметь, пока не могу сообщить ничего положительного – чувствую только, что деревня, несмотря на всю её прелесть, мне очень надоела. По всей вероятности, я поселюсь или в Киеве, или в Москве, или в Питере, смотря по тому, где найду постоянную литературную работу».

В апреле 1886 года, как только открылся проезд из деревни, Надсон поехал в Киев, имея при этом две цели: обратиться за работой к издателю «Зари» М.И. Кулишеру и устроить вечер в пользу Литературного Фонда, чтобы вернуть взятые им оттуда летом 1885 года 500 рублей. М.И. Кулишер с радостью принял Надсона в свою газету, где поэт стал писать критические фельетоны по поводу текущей литературы и журналистики. Вторая цель также была достигнута. Киевский вечер в пользу Фонда имел небывалый успех. Надсон сам читал несколько своих стихотворений. Рукоплесканиям не было конца. Молодёжь устроила своему кумиру бурную овацию и с триумфом вынесла его на руках на эстраду.

Поездка в Киев ещё более подорвала здоровье Надсона. «Одним словом», - писал он, - «я иду в гору и погибаю от чахотки». С этих пор мысль о близкой смерти уже не покидала Надсона. Некоторое время он снова провёл в деревне. Болезнь продолжала развиваться. Созванный консилиум решил, что ему следует ехать в Грис, близ Мерано в Италии. Но Надсон объявил, что ни за что не поедет за границу, потому что умереть хочет в России. Тогда остановились на Ялте, куда С.Я. Надсон приехал в сентябре 1886 года совершенно измождённым:

Гаснет жизнь, разрушается заживо тело,
Злой недуг с каждым днём беспощадней томит,
И в бессонные ночи уверенно, смело,
Смерть в усталые очи мне прямо глядит.
Скоро труп мой зароют могильной землёю,
Скоро высохнет мозг мой и сердце замрёт,
И поднимется густо трава надо мною,
И по мёртвым глазам моим червь поползёт…

Находясь в Ялте, Надсон получил радостное известие – его сборник стихотворений, вышедший в 1885 году и за два года дважды переиздававшийся, удостоился Пушкинской премии Академии наук. Популярность Надсона всё росла, иллюстрированные издания помещали его портреты, он получал множество сочувственных писем. Большинство рецензентов обращало внимание на то, что Надсон не всегда владеет формой стиха, но искупает этот недостаток страстной и глубокой искренностью. «В небольшом сборнике его стихотворений, затронувших много жгучих мыслей, волнующих современников, - писал А.И. Введенский, - отразились рельефно многие чаяния времени».

Живя под Киевом и ища заработка, чтобы не нуждаться в помощи друзей и Литературного фонда, Надсон стал писать литературные фельетоны в киевской газете "Заря". Это вовлекло его в полемику с критиком "Нового Времени", В.П. Бурениным, который в прозрачных намёках взвёл на Надсона обвинение в том, что болезнь его притворная и служит предлогом для вымаливания пособий. Буренин мстил Надсону за то, что тот задел его в одном из критических фельетонов в «Заре». В ряде своих фельетонов Буренин, не называя Надсона по имени, но уже слишком прозрачно намекая, всячески глумился над больным поэтом и главным образом над его посвящением книги своей Н.М.Д. (Наталье Михайловне Дешевовой). Буренин дошёл до того, что обвинил мучительно умиравшего поэта в том, что он «паразит, представляющийся больным, калекой, умирающим, чтобы жить на счёт частной благотворительности». Умирающий поэт, глубоко поражённый этой клеветой, собирался ехать в Петербург, чтобы лично защитить от Буренина свою репутацию в дуэльной схватке, но друзья не позволили ему это сделать. «Того, что проделал Буренин над умирающим Надсоном, не было ни разу во всей русской печати. Никто, в своё время читавший эти статьи, не может ни забыть, ни простить их»,  - писал впоследствии В.Г. Короленко в одном из своих писем.

В своей статье в номере «Зари» от 4 июня 1886 года Надсон попытался разоблачить лицемерные жалобы Буренина на кризис современной русской литературы. Не мог Надсон обойти и литературные качества художественной прозы Буренина, повестей «Мертвая нога» и «Роман в Кисловодске» (1886), и обвинил своего антагониста в любви к дешёвым, непристойным трюкам: «…порнография самого низкого качества бьёт в глаза с каждой страницы этих “реалистических повестей из действительной жизни”. Пообещав вернуться к подробному разбору чтива, вышедшего из-под пера Буренина, в отдельном фельетоне, Надсон перешел к детальному, хотя и издевательскому, анализу поэзии Буренина. Обратившись для начала к сатирическому сборнику «Песни и шаржи» (1886), Надсон привел многочисленные примеры неряшливой рифмы, неуклюжей стилистики и дурного вкуса. Затем, процитировав первые строфы исторической баллады «Олаф и Эстрильда», Надсон продемонстрировал поэтическую бездарность Буренина, превратив эти строфы в формально безупречные стихи. Таким образом, Надсон вступил в резкую полемику с Бурениным, которая, однако, затрагивала первоначально только литературную ипостась противника. Буренин возразил Надсону в «Новом времени» статьёй «Урок стихотворцу», где доказывал, в частности, что надсоновское переложение его баллады риторично и бессмысленно, а ещё через два дня опубликовал пародию на стихи Надсона.

С.Я. Надсон и редакция «Зари» решили вместе нанести ответный удар в журналистской полемике. Выступив под псевдонимом “Историк культуры”, редактор «Зари» М.Н. Кулишер опубликовал снисходительную статью в дидактическом тоне «Маленький урок по истории культуры г. Буренину» в защиту надсоновской стихотворной версии баллады Буренина: «Много я на своём веку встречал невежественных учителей, но такого, как г. Буренин, да притом ещё отличающегося нахальством, не встречал».

Тем временем малоизвестный киевский поэт С.А. Бердяев, печатавшийся под псевдонимом “Аспид”, написал антисемитский пародийный эпос «Надсониада», что только усилило впечатление организованной травли Надсона. Этот поэтический текст, главным образом, высмеивал Надсона как неопытного критика и поэта с раздутой репутацией. Выпады Бердяева против «Зари» носили явно антисемитский характер. Во всей поэме Бердяев проставил ударения над вторым слогом фамилии поэта, подчёркивая его еврейское происхождение (сам Надсон всегда настаивал на ином произношении).

На короткое время полемика затихла, но четыре месяца спустя разгорелась вновь и была воспринята как далеко выходящая за обычные рамки литературной и журналистской дискуссии. 13 ноября 1886 года Буренин поместил в «Новом времени» статью, содержавшую не только разгромную критику поэзии Надсона, которая имела лишь формальную привязку к литературному контексту. На деле это были «нападки на личность». Обозвав в своем пасквиле поэта симулянтом и паразитом, Буренин писал: “Говорят, что притворство это практикуется с замечательным искусством и очень способствует возбуждению в читателях интереса к плодам вдохновения мнимо негодующих паразитов, представляющихся больным, калекой, умирающим, чтобы жить на счёт частной благотворительности”.

Состояние С.Я. Надсона ухудшалось. В письме от 25 ноября 1886 года он сообщает редактору газеты «Неделя» П.А. Гайдебурову сначала о нападках Буренина, а потом о своей болезни, не позволявшей ему писать собственной рукой: «Простите меня, что пишу не сам, а диктую, ибо неизвестно почему, у меня вдруг отнялась рука и нога. Доктора уверяют, что это явление нервное, род нервного удара, а не в связи с моей основной болезнью». Весть о том, что Надсона внезапно разбил паралич неизвестного происхождения, который, по мнению врачей, не имел никакого отношения к диагностированному у поэта лёгочному туберкулёзу, привела поклонников в смятение.

В период полемики между Бурениным и Надсоном М.Ватсон, ухаживавшая за больным поэтом, написала Суворину письмо, в котором предупредила о тяжёлом состоянии Надсона и вероятных последствиях буренинской «клеветы» для жизни и здоровья поэта. По сути, она действовала как секундант, требуя от Суворина соблюдать этикет. Поступок Ватсон возымел результат, прямо противоположный ожидаемому. Как считает биограф С.Я. Надсона Михайлова-Штерн, обращение М.Ватсон к Суворину только ухудшило ситуацию, а её письмо «подлило масло в огонь». Буренин принялся нападать и на «секунданта». Сентиментальная привязанность госпожи Ватсон к Надсону превратилась в объект жестокой сатиры, в которой возвышенное благородное чувство объявлялось пародией и лживым прикрытием истерической похоти: “Чахоточные таланты легко заводят романы, но увы! Бегают за ними не титулованные аристократки, а перезрелые, любвеобильные дамы, ищущие возможности поместить остатки своей давно увядшей красоты и угасших страстей, не воспламеняющих более людей здорового темперамента”.

В продолжение всего поединка с Бурениным Надсон, будучи гораздо более пассивным, нежели его противник, решился тем не менее в полной мере принять тяжесть удара. Когда друзья посоветовали ему прекратить читать фельетоны Буренина в «Новом времени», Надсон отказался, полностью осознавая открытый, публичный характер полемики, от которой невозможно было самоустраниться: “Поймите же, что я не могу этого сделать, не могу потому, что это было бы малодушием. Если бы грязные обвинения и клеветы шептались под сурдинкой, у меня за спиной, - конечно, я был бы вправе пренебрегать ими, игнорировать их. Но эти нападки, позорящие моё доброе имя, эта невообразимо гнусная клевета бросается мне в лицо печатно, перед всей читающей Россией”. Впрочем, сам Надсон признавал свою слабость в борьбе с противником:

“И посреди бойцов я не боец суровый,
а только стонущий, усталый инвалид,
смотрящий с завистью на их венец терновый”.

Интересен тот факт, что смертоносное воздействие пасквилей Буренина было официально засвидетельствовано медиком. Врач Надсона, известный специалист по туберкулёзу Фёдор Штангеев, написал (правда, уже после смерти поэта) открытое письмо, в котором утверждал, что смертельный удар по нервной системе Надсона был нанесён статьёй Буренина от 12 декабря 1886 года: «Он впал в необычайное раздражение, страшно волновался, говорил: “это уж слишком гнусно, этого оставить так нельзя”, и хотел тотчас же ехать в Петербург». К вечеру того же дня врач обнаружил тревожные признаки рецидива туберкулёза: «кровохаркания и лихорадка, которых не было уже несколько недель». В последние дни жизни Надсон был очень беспокоен, почти не ел и не спал, страдал от головной боли и тошноты; проявлялись и другие симптомы, указывающие на проникновение туберкулёзной инфекции в мозг. Предшествовавший смерти туберкулёзный менингит стал своеобразной аллегорией нервной лихорадки: Буренин направил смертельный удар своей пошлой сатиры и поразил Надсона в центральный орган нервной системы – мозг. «Я уверен, что умерший безвременно С.Я. Надсон, несмотря на безнадёжность болезни, мог бы прожить, по меньшей мере, до весны или даже осени, если бы вышеупомянутый фельетон г. Буренина не был напечатан», — заключал свою экспертизу Штангеев. Неугомонный Буренин сделал последний выстрел фактически уже в умершего Надсона: статью в «Новом времени» от 16 января 1887 года называли не иначе, как «гвоздь в гроб Надсона», Н.К. Михайловский охарактеризовал её как «буквальное надругательство над трупом». Смертоносное воздействие статьи Буренина подтвердила и М.Ватсон: “Чуть ли вся Ялта это видела, - как нанёс окончательный удар г. Буренин и так уже бесконечно больному юноше... Фельетон г. Буренина потряс так сильно надломленный организм больного поэта, что тотчас же и свёл его в могилу”.

В рассказах о последних минутах жизни Надсона особо подчёркивались невероятные мучения, которые сопровождали предсмертный нервный припадок. По словам лечащего врача Ф.Г. Штангеева, Надсон испытал «туберкулёзное воспаление мозга – самую тяжёлую, мучительную форму смерти… И несчастному поэту пришлось испить чашу страданий до дна». Страдания смертельно раненного Пушкина продолжались несколько дней, Надсон же мучился несколько недель, в течение которых он совсем не мог спать из-за невыносимой боли. По рассказам очевидцев, его то и дело одолевали беспамятство и галлюцинации, но даже в таком «пограничном» состоянии его сознание было «отравлено» клеветой Буренина. «В бессознательном состоянии, в беспокойном бреду, умиравший делал рукой угрожающие движения, и с уст его иногда срывалась фамилия обидчика…»

19 (31) января 1887 года С.Я. Надсон умер в Ялте. Тело его было перевезено из Ялты через Одессу в Петербург. В Петербурге, на вокзале, гроб поэта встречала толпа молодёжи, но здесь было много и литераторов. На следующий день, 4 февраля, молодёжь несла гроб С.Я. Надсона на руках до Волковского кладбища. Похоронили поэта на Литераторских мостках, в нескольких шагах от могил Добролюбова и Белинского.

В событиях, сопровождавших смерть Надсона, многие современники увидели серию зловещих совпадений, знаменовавших незримое присутствие Пушкина. Во-первых, С.Я. Надсон умер за восемь дней до 50-й годовщины гибели Пушкина, ежегодно отмечавшейся 27 января. На похоронах Надсона выступавшие указывали на это обстоятельство, обращаясь к духу покойного: «Ты умер как раз в те дни, когда Россия поминала твоего великого предшественника». Во-вторых, имя Пушкина сопутствовало Надсону и при жизни, и после смерти: в 1886 году он был награждён Пушкинской премией Академии наук и стал, таким образом, легитимным наследником пушкинской традиции, на пароходе «Пушкин» тело Надсона перевозили из Ялты в Одессу. Последнее обстоятельство дало основания современникам говорить о посмертном соединении двух поэтов: «Точно дух великого русского гения взял под свою защиту молодого потомка-собрата – и, охраняя его под своим стягом, привёз к вечному убежищу на любимый север!». Наконец, генеалогия недоброжелателей Надсона, авторов полемических, оскорбительных статей и стихотворных пародий, прямо возводилась к тем, кого считали виновными в гибели Пушкина. Именно так говорили многие выступавшие на похоронах Надсона: «Ты возбудил вражду и злословие среди тех, кто является потомками клеветников Пушкина, кто клеветал и клевещет на всё честное и живое в русской литературе».

Нужно ли говорить, что наиболее последовательно и ревностно сравнения историй смерти Пушкина и Надсона критиковал Буренин: «Трагическая смерть маленького поэтика от чахотки была приравнена к трагической насильственной смерти – кого бы вы думали? Пушкина!». Он же дал язвительную характеристику «больному поколению», назвав поклонников Надсона «психопатами и психопатками».

После смерти Надсона его могила на Волковском кладбище в Санкт-Петербурге стала объектом паломничества: поклонники оставляли там различные памятные знаки (до 1889 года могила просуществовала без надгробия): на могиле стоял пошатнувшийся деревянный крест, весь почерневший и испорченный самыми безграмотными надписями и виршами собственного сочинения разных непризнанных поэтов. В 1891 году, на собранные по подписке деньги, над могилой Надсона поставлен памятник. Скульпторам М.М. Антокольскому и И.Я. Гинцбургу заказали мраморный бюст Надсона, который надлежало сделать по фотографиям, поскольку посмертной маски не снимали. Между тем, фотографии с изображением мертвого Надсона продавались на памятных мероприятиях в честь поэта, например на «Надсоновском вечере» в мае 1888 года.

Дебаты вокруг смерти Надсона возобновились к 25-й годовщине кончины поэта. В ноябре 1911 года, критик К.И. Арабажин призвал отказаться от пушкинских параллелей: «Пора, наконец, сказать, что Надсон умер от чахотки, a не от Буренина…». В январе 1912 года журналист и историк В.В. Глинский заявил, что поклонники Надсона превратили его в «идола» и на основе случайного совпадения серии полемических статей Буренина, кончины Надсона и 50-летней годовщины со дня смерти Пушкина создали малоубедительную легенду. И лишь Мария Ватсон, самый последовательный сторонник этой параллели, продолжала говорить о виновности Буренина: «Нет, Буренин не убил Надсона, он добил умирающего поэта, и это не легенда, a непреложный, ещё более возмутительный факт».
«Если вообще талантливые писатели на Руси не отличаются долговечностью, то над поэтами тяготеет у нас какой-то особенный фатум – умирать преждевременной смертью…».

А.М. Скабичевский


Надгробие входит в Перечень объектов исторического и культурного наследия федерального (общероссийского) значения, находящихся в г.Санкт-Петербурге
(утв. постановлением Правительства РФ от 10 июля 2001 г. N 527)
могила С.Я. Надсона