Главная страница Гостевая книга Ссылки на сайты близкой тематики E-mail
 

МЕЙ Лев Александрович (1822-1862)

Л.А. Мей Русский поэт, драматург, переводчик Л.А. Мей родился 13 (25) февраля 1822 года в Москве в семье обрусевшего немца, обедневшего дворянина и помещика. Его отец, отставной офицер, участник Отечественной войны 1812 года, раненный в Бородинском сражении, умер совсем молодым около 1827 года, причём его смерть сопровождалась внезапной утратой почти всех семейных накоплений. После смерти отца Лев Мей воспитывался в московском доме его бабки по материнской линии А.С. Шлыковой. Патриархальный уклад этой состоящей из одних женщин семьи, жизнь которой протекала в тесном общении с немногими крепостными слугами, несомненно, сказался на формировании личности будущего поэта. Отсюда вынес он любовь к уходящему в прошлое быту и глубокий интерес к народной поэзии.

В 1831 году Л.А. Мей поступил в Московский дворянский институт, а в 1836 году за отличные успехи был переведён на казённый счёт в Царскосельский лицей. Лицей в ту пору был уже далеко не "пушкинским". Из "рассадника вольнолюбивых идей" он превратился в типичное для николаевской эпохи казённое заведение. Но всё же некоторые традиции лицейского первого выпуска сохранялись в студенческой среде: издавались рукописные журналы ("Вообще" и "Столиственник") и каждый выпуск выдвигал своих поэтов. В одиннадцатом лицейском выпуске таковыми считались Л.А. Мей и В.Р. Зотов, сын известного драматурга Рафаила Зотова. Оба дебютировали в журнале "Маяк", – 18-летний Мей напечатал там в 1840 году два романтических стихотворения "Лунатик" и "Гванагани". Хотя уже в лицейских произведениях Мея проявляются хорошее владение стихом, ритмическая изобретательность и свойственная поэту склонность к колоритным описаниям, они в основном подражательны и по духу своему нисколько не оппозиционны. Особняком среди них стоит стилизованное под народную былину большое стихотворение "Вечевой колокол", воспевающее новгородскую вольницу. Оно наиболее примечательно в художественном отношении, а по решению темы примыкает к декабристской традиции. Не случайно А.И. Герцен опубликовал его позднее в "Голосах из России" (Лондон, 1857).

Царскосельский лицей Окончив в 1841 году лицей, Л.А. Мей возвращается в Москву и поступает младшим чиновником в канцелярию Московского генерал-губернатора. Начался московский период жизни Мея, очень важный в его идейном и художественном становлении. Если в середине 1841 года, когда поэт приехал домой, в общественной жизни Москвы было относительное затишье, то скоро положение стало меняться. "Москва входила в ту эпоху возбуждённости умственных интересов, – пишет Герцен в "Былом и думах", – когда литературные вопросы, за невозможностью политических, становятся вопросами жизни". К 1842 году закончилась "сортировка по сродству" между славянофилами и "западниками", к середине же 1840-х годов "война" между ними приняла ожесточённый характер. Мей не был подготовлен к участию в такой напряжённой идейной борьбе, но выбор всё же сделал: он оказался в лагере "славян", хотя и не в рядах его активных борцов. Он постоянно бывал в эту пору у М.П. Погодина, где собирались виднейшие московские славянофилы; с 1849 года печатается в "Москвитянине", а позже становится членом "молодой редакции" журнала (А.Н. Островский, Е.Н. Эдельсон, Т.И. Филиппов, Ап. Григорьев и другие), возглавляет отделы русской и иностранной словесности. Он тесно сближается с кружком, группировавшимся сначала вокруг А.Н. Островского, а затем – Ап. Григорьева. Его члены не разделяли воинствующего консерватизма Погодина, и всех их объединяла – что оказалось особенно важным для Мея – любовь к русскому народному быту и творчеству, а также некоторая идеализация патриархального уклада. В кружке этом, по воспоминаниям современников, "на первом плане и видном месте стояла русская народная песня".

В Москве Л.А. Мей печатался редко, и написано им до 1849 года немного. В основном это цикл стихотворений, посвящённых С.Г. Полянской, которая весной 1850 года стала женой поэта. Однако работал он в эти годы напряжённо, изучая историю, русские летописи, древнюю литературу и фольклор, совершенствуясь в знании языков (Мей владел греческим, латинским, древнееврейским, французским, немецким, английским, итальянским и польским языками, переводил с украинского, белорусского и чешского). В 1849 году публикуется в "Москвитянине" его стихотворная драма "Царская невеста", которая тогда же была поставлена в Москве, а годом позже – в Петербурге. Здесь же Мей напечатал ряд оригинальных произведений, переводов, рецензий и обзоров.

В канцелярии московского генерал-губернатора Л.А. Мей прослужил с перерывами почти десять лет (1841–1849), но так и не сделал карьеры. В 1852 году он получил место инспектора 2-й Московской гимназии, но уже через год осложнившиеся отношения с начальством и интриги сослуживцев, невзлюбивших поэта за привязанность к нему учеников, заставили его бросить педагогическую деятельность и хлопотать о переводе в другое место. Весной 1853 года Л.А. Мей с женой уезжает в Петербург, где благодаря личному знакомству с министром просвещения А.С. Норовым получает должность инспектора в Одессе. Однако выехать туда он не смог: не было денег. В конце концов его уволили "по болезни", и он навсегда остался в Петербурге, отдавшись исключительно литературной работе. Здесь началась для Мея полуголодная жизнь интеллигентного пролетария, литературная поденщина, быстро подточившая его силы. Случайные литературные заработки в самых разнообразных изданиях, в том числе и во второстепенных не давали сводить концы с концами, рушились надежды на собственный журнал: средств на его приобретение не было. Не разрешили к постановке стихотворную драму "Сервилия", которую Мей привёз с собой из Москвы и в 1854 году опубликовал в "Отечественных записках". Только небольшой заработок в журнале "Библиотека для чтения", где он был сначала корректором, а потом постоянным сотрудником и членом редакции, позволил Мею удержаться на поверхности. Но, чтобы прожить, он должен был в то же время до конца своих дней заниматься заказными переводами.

В Петербург Л.А. Мей приехал автором "Царской невесты" и был хорошо принят литературной средой. Он сблизился с М.Л. Михайловым, с Шелгуновыми, познакомился с И.С. Тургеневым, Ап.Н. Майковым, Н.Ф. Щербиной, Я.П. Полонским, А.Ф. Писемским и многими другими литераторами, стал посещать литературно-художественные салоны скульптора Ф.П. Толстого, архитектора А.И. Штакеншнейдера, бывшего лицеиста графа Г.А. Кушелева-Безбородко и других. Начались вечера у самого Мея, на которых среди прочих литераторов бывал и Н.Г. Чернышевский (известно, что Мей присутствовал на защите его диссертации). Общественный подъём второй половины 1850-х годов захватил и Мея. В его творчестве начинают появляться новые мотивы, а в 1859 году он даже делает попытку принять личное участие в проведении крестьянской реформы. Но чем более накалялась атмосфера, тем менее поэт был способен удовлетворить своих читателей.

В 1857 году выходит первый сборник стихотворений Л.А. Мея, встреченный критикой довольно холодно. Стихотворения, написанные преимущественно в предшествующие годы, прозвучали несовременно и камерно. Сборник не дал и денег, постоянную нужду в которых усугублял полубогемный быт поэта. Воспоминания современников рисуют Л.А. Мея очень добрым, женственно мягким, но безалаберным и сильно пьющим человеком. Ещё из лицея, а больше всего из дружеских собраний "молодой редакции" "Московитянина" он вынес болезненное пристрастие к вину. Неблаговидную роль в его судьбе сыграл граф Г.А. Кушелев-Безбородко. Ближайшее окружение этого меценатствующего богача составляли писатели и музыканты, а также различного рода прихлебатели. Мея поначалу граф "возносил и баловал", а потом держал "в слишком чёрном теле", как свидетельствует Е.А. Штакеншнейдер ("Дневник и записки"). На одном из собраний у графа Кушелева, на котором было много аристократических знакомых хозяина, Мея просили сказать какой-нибудь экспромт. Прямодушный поэт горько над собой посмеялся четверостишием: "Графы и графини, счастье вам во всём, мне же лишь в графине, и притом в большом". Большие графины расшатывали здоровье Мея и порой доводили его до совершенной нищеты. Он сидел в лютые морозы в нетопленной квартире и, чтобы согреться, однажды разрубил на дрова дорогой шкап жены. Постоянные кутежи и лёгкая жизнь при графе затягивали поэта, хотя он тосковал по независимости и продолжал изыскивать средства, чтобы упрочить своё материальное положение. В частности, с середины 1850-х годов до 1861 года он занимался разбором древних документов и летописей в Археографической комиссии, но все эти годы безуспешно хлопотал о предоставлении ему в этой комиссии штатного места, снова просил – и так же долгое время безуспешно – разрешения издавать журнал или газету для народа.

Только в начале 1860-х годов дела стали несколько налаживаться. В 1861 году поэту оказал материальную помощь Литературный фонд, в 1862 году жена Мея С.Г. Полянская (1820-1889) предприняла на одолженные у друзей деньги издание иллюстрированного журнала для женщин "Модный магазин". Он пошёл хорошо, однако это уже не могло спасти разрушенного здоровья поэта. Тогда же Кушелев предложил Мею издать собрание его сочинений в трёх томах. Оно начало выходить с 1861 года, когда появляется первая книга "Сочинений и переводов Л.А. Мея" – "Былины и песни". Однако успеха издание не имело, и закончено при жизни поэта не было. В количественном отношении поэтическое творчество Мея очень бедно. Если не считать немногочисленных школьных и альбомных стихотворений, извлечённых после смерти из его бумаг, а брать только то, что он сам отдавал в печать, то наберётся не более десятков двух оригинальных стихотворений. Всё остальное – переложения и переводы. А между тем писать Мей стал рано. Небольшое поэтическое наследие Л.А. Мея занимает определённое место в литературной жизни России начиная с середины 1840-х годов. В это время в стране формировалась революционно-демократическая идеология. Она только отчасти затронула Л.А. Мея. Раннее его творчество декларирует идеал искусства, свободного от общественной злободневности:

Не верю, Господи, чтоб Ты меня забыл,
Не верю, Господи, чтоб Ты меня отринул:
Я Твой талант в душе лукаво не зарыл,
И хищный тать его из недр моих не вынул.
Нет! в лоне у Тебя, художника-творца,
Почиет Красота и ныне, и от века,
И Ты простишь грехи раба и человека
За песни Красоте свободного певца.

Цикл антологических его стихотворений, не лишённый черт декоративной красивости, подтверждал представление о, поэте – стороннике теории «чистого искусства». Это определило сдержанное отношение к нему в лагере революционно-демократической критики. Среди разнообразных лирических жанров Мея характерен особый тип лирики, который точнее всего можно обозначить как лирический романс – в них большая искренность чувства, умение нарисовать психологический портрет, тонко передать неуловимые и сложные, почти невыразимые словами движения души. Вероятно, всем этим поэзия Льва Александровича в XX веке заинтересовала символистов, прежде всего А.Блока и В.Брюсова. Для лирических стихотворений Мея характерна тема обречённости творческого труда в неустроенном мире. Его стихи как будто не предназначены для печати, это почти всегда естественный разговор с близкими людьми, часто женщинами. Мей свободно вводит в ткань этих как бы домашних стихотворений имена своих собеседниц: Юленька, Катя, Люба. Это было настолько ново в ту пору, что вызвало даже пародии, хотя одно из пародированных стихотворений ("Знаешь ли, Юленька") относится к лучшим произведениям русской классической лирики и очень характерно для манеры и настроений зрелой лирики Мея.

Музыкальный характер его лирики постоянно привлекал русских композиторов, часто перекладывавших его стихи на музыку. Многочисленные музыкальные произведения на тексты Мея созданы П.И. Чайковским, М.И. Глинкой, А.П. Бородиным, Э.Ф. Направником, Н.А. Римским-Корсаковым, М.П. Мусоргским, С.В. Рахманиновым, М.А. Балакиревым, А.Т. Гречаниновым, Ц.А. Кюи и другими композиторами. Кроме этой романсной лирики, поэт хорошо владел и простой, разговорной интонацией стиха, которая привлекала своей искренностью и непосредственностью. Исторически анализируя его поэзию, нельзя не отметить, что теория «чистого искусства» никогда не захватывала его полностью. Некоторая внутренняя противоречивость его лирики – лучшее тому подтверждение. Обречённость творческого труда («неволю мысль цензуре в угожденье»), отсутствие свободы творчества («у песни есть сестра – свобода») и ряд аналогичных мотивов выводят поэзию Л.А. Мея за эти узкие рамки. В середине 1850-х годов в поэзии Л.А. Мея постепенно начинает звучать нечто близкое некрасовским темам – постоянные аллюзии с современностью (иногда в очень далёких по темам стихотворениях на библейские темы), внимание к социальным противоречиям жизни, к бедным и нищим, вообще к простым маленьким людям. Симпатии поэта на их стороне – он умеет воссоздать яркие и типичные картины трудовой жизни семьи, друзей и близких, передать облик петербургского дна и так далее. Таковы его стихи «Забытые ямбы», «Дым», «Арашка», «Покойным», «Греза», «Барашки», «Помпеи», «Юдифь» и другие. Нельзя не отметить и превосходных описаний величавой простоты русской природы («Октавы», «Деревня»).

Важное значение в условиях общественного оживления конца 1850-х – начала 1860-х годов имела переводческая работа. Она давала возможность демократическому читателю узнать то передовое, что в течение нескольких десятилетий было для него закрыто при Николае I. К числу переведённых Л.А. Меем авторов относятся И.Гёте, Ф.Шиллер, Г.Гейне, У.Шекспир, Мильтон, Дж. Байрон, В.Гюго, П.Беранже, А.Мицкевич, Анакреонт, Т.Г. Шевченко и другие. Оценка этой стороны его деятельности всегда была единодушно положительной. Н.А. Добролюбов называл Мея и Михайлова в числе «очень талантливых переводчиков»; положительный отзыв о переводах Л.А. Мея есть и у Н.Г. Чернышевского. Весь его талант сосредоточился на способности подражать и проникаться чужими чувствами. Вот почему он и в своей замечательной переводческой деятельности не имел любимцев и с одинаковой виртуозностью переводил Шиллера и Гейне, "Слово о полку Игореве" и Феокрита, украинца Я.И. Щеголева и чеха В.Ганку. Мей сделал органической частью русской культуры многие шедевры мировой поэзии.

В литературном наследии Л.А. Мея важное место занимают былины, сказания и народные песни, отмеченные стилизацией. Таковы: «Волхв», «Александр Невский» (1861), «Песня про боярина Евпатия Коловрата» (1859) и другие. Мея привлекают характеры доблестные, героические, но удальство и богатырский размах, которые он теперь подчёркивает в русском характере, связаны у него не с социальным протестом, а с патриотическим подвигом: его с "помощью божией" совершают "благолепные" и "благоверные" русские витязи, поборники не только свободы родины, но и православной веры. К стихотворениям этого рода примыкают переложения "Отчего перевелись витязи на святой Руси" (1856) и "Песня про княгиню Ульяну Андреевну Вяземскую" (1858). Перевод «Слова о полку Игореве» (1850) с древнерусского языка на литературный язык XIX века, начатый ещё в лицейские годы, был заметным успехом Льва Александровича и надолго остался в числе лучших. Органически близки к фольклору песни и полубалладные стихотворения на обычные в народной поэзии темы – о любви, горе и скуке, о тяготах семейной жизни и прочих. Порой фольклорные стихотворения Mея звучат как нарочитая стилизация, но там, где он преодолевает путы славянофильских взглядов на народ, он создаёт сильные и значительные произведения («Ох, вы, годы мои...», «Ты краса ли моя девичья...», «Как вечор мне, молодёшеньке...» и др.). В ближайшей связи с фольклорными и историческими интересами стоят и драмы Л.А. Мея – «Царская невеста» (1849), «Псковитянка» (1850-1859) и «Сервилия» (1854).

Наиболее значительным произведением Мея конца 1840-х – первой половины 1850-х годов была "Царская невеста". Она появилась в пору совершенного упадка русской исторической драматургии. Это было время между Пушкиным и Островским, когда в условиях реакции исторической темой завладели драматурги так называемой "ложно-величавой" школы. Н.В. Кукольник, Н.А. Полевой, Р.М. Зотов и другие заполнили сцену ура-патриотическими произведениями, где "народ" выводился только для прославления и утверждения монархической власти. На этом фоне "Царская невеста" была явлением из ряда вон выходящим. Она противостояла "ложно-величавой" традиции основными идеями и художественными принципами (хотя некоторые следы воздействия на пьесу современного ей репертуара можно было обнаружить: например, мелодраматизм). Уже живой русский язык, лёгкий свободный стих, большей частью достоверные бытовые подробности, а главное, правда характеров – произвели на современников впечатление свежести и были положительно оценены критикой. Недостатки пьесы (композиционная рыхлость, наличие "лишних" сцен, натянутость и мелодраматичность развязки) почти единодушно объяснялись неопытностью молодого драматурга.

Сюжет драмы был заимствован Меем у Карамзина, собравшего летописные рассказы о трагической судьбе третьей жены Ивана Грозного, Марфы Собакиной. В пьесе две группы героев, два лагеря, противостоящих друг другу в социальном, бытовом и нравственном отношении. Первый – патриархальный мир купцов Собакиных, Сабуровых, бояр Лыковых; второй – порождение новой эпохи – опричники. В центре драмы два женских характера: "смиренный" (Марфа) и "удалой" (Любаша), подсказанные поэту народными песнями (он декларирует это в примечаниях к драме). В пьесе выносится приговор не только и не столько самодержавной государственности, несущей гибель национальным основам, сколько всякому произволу, всякому насилию над личностью, над человеческим чувством, в том числе и насилию патриархальных отношений. Симптоматично, что оба центральных образа – женские. Положение русской женщины во времена Мея всё ещё оставалось трагичным, и "женский вопрос" относился к числу наболевших вопросов эпохи. Поэт сумел нащупать в прошлом коллизию, живой нитью связавшую драму с современной ему действительностью. Н.А. Римским-Корсаковым были по достоинству оценены правдивость и глубокий лиризм женских характеров "Царской невесты", а также несомненная прогрессивность её идеи.

"Псковитянка" занимает особое место в творчестве Мея и очень значительное – в истории русской исторической драматургии. Хотя Мей остаётся в этой драме в пределах историко-бытового жанра, здесь нашли отражение такие коренные социальные вопросы 1860-х годов, как самодержавие и народоправство, власть и народ, власть и отдельная человеческая личность с её правом на счастье и даже протест. Мей был один из первых серьёзных художников эпохи 1860-х годов, попытавшихся поставить в драматической форме эти вопросы: завершение "Псковитянки" относится к 1859 году, тогда как драматические хроники А.Н. Островского и трилогия А.К. Толстого были созданы уже в 1860-х годах. Оба писателя так или иначе учитывали опыт Мея, хотя, конечно, подлинным пролагателем путей для исторической драматургии (в том числе и Мея) был Пушкин.

Поэту не удалось последовательно и верно решить выдвинутые жизнью вопросы. Однако мощный общественный подъём 1860-х годов, а также меевский гуманизм помогли ему выразительно и сочувственно показать свободолюбивый дух народа (для него вече – народ), наделить образ Ивана Грозного не только чертами мудрого государственного деятеля, но и человека, готового кроваво отстаивать принцип самовластья, человека, равно опасного и для "виновных" и для "правых". В памяти читателя и зрителя остаются прежде всего не народолюбивые декларации Ивана Грозного, а страшный рассказ о кровавой расправе в Новгороде:

Вот целый месяц с Волховского моста
В кипучий омут мученых бросают;
Сначала стянут локти бечевою
И ноги свяжут, а потом пытают
Составом этим огненным, поджаром,
Да так в огне и мечут с моста в воду...
А кто всплывёт наверх, того зацепят
Баграми и рогатиной приколют
Аль топором снесут ему макушку...
Младенцев вяжут к матерям верёвкой –
И тоже в воду...

Глубоко впечатление от четвёртого действия драмы, когда в напряжении и страхе ждут вступления царя в Псков его ни в чём не повинные граждане. Не в пользу Грозного говорит и финал пьесы: жестокость царя приводит к гибели его собственную дочь Ольгу и её жениха Тучу. Смерть Ольги выглядит явным возмездием Грозному. Драма была частично написана в 1849 году, когда Мея глубоко интересовала проблема национального характера. Отсюда, кстати, необязательные бытовые сцены, идущие от раннего замысла пьесы.

Царская невеста Из немногочисленных отзывов, появившихся после опубликования "Псковитянки", наиболее интересный принадлежал Ап. Григорьеву, который сразу указал на противоречивость драмы и увидел средоточие всей пьесы в третьем и четвёртом её актах (вече и въезд Грозного в Псков). Сравнивая Мея и Островского, Григорьев отмечает, что у Островского быт – это "самая жизнь, самая правда", он нужен писателю, так как из него вырастают драматические конфликты. Быт же в "Псковитянке" не участвует в коллизии и поэтому приобретает чисто этнографическое значение. Характерно, что Григорьев выступил в своей рецензии против С.М. Соловьёва, следование которому исказило, по его мнению, образ Ивана Грозного в драме. Можно судить драму Мея с точки зрения современной исторической науки, говорить о степени правдивости психологической и исторической трактовки образа Ивана Грозного установленным ныне фактам, но гораздо важнее определить, в какой мере поэт сумел победить здесь консервативные черты своего мировоззрения, в какой мере он служил демократическому движению смыслом своего произведения. И если рассматривать "Псковитянку" с этой точки зрения, надо признать, что действительно третий и четвёртый акты – истинное средоточие драмы и что их следует отнести к лучшим страницам исторической драматургии 1860-х годов. Несомненным достоинством "Псковитянки" являются её язык и характеры. Живой разговорный язык делает её заметной среди драматических произведений на историческую тему. Вот что говорил по этому поводу В.Крестовский: "В таланте Мея элемент русского, народного принял не социальный, не современный, а какой-то археологический колорит. Во всех лучших его вещах этого рода вы невольно чувствуете Русь, и Русь народную; если хотите, Русь вечную... да только не Русь современного нам народа". Драмы "Царская невеста" и "Псковитянка" привлекли внимание Н.А. Римского-Корсакова, написавшего музыку на их сюжеты. Оперы на сюжеты обеих драм прочно удерживаются в репертуаре современного театра.

Беспорядочная богемная жизнь надорвала организм поэта: Лев Александрович Мей скончался 16 (28) мая 1862 года, в Петербурге, в возрасте 40 лет от "паралича лёгких", так и не успев завершить подготовку к изданию трёхтомного собрания сочинений. Л.А. Мей был похоронен на Митрофаниевском кладбище Санкт-Петербурга, в 1935 году захоронение было перенесено на Литераторские мостки Волковского кладбища.

После смерти Л.А. Мея его друзья с особой настойчивостью утверждали, что поэт был совершенно равнодушен к обвинениям критиков, упрекавших его в отсутствии мировоззрения и в несовременности. Это неверно. Сохранились поэтические свидетельства того, как Мей тяжело переживал разлад со своим временем и потерю читателя; надеялся, что когда-нибудь его поэзия станет необходимой людям. При жизни поэта этого не случилось. "Полное собрание сочинений" Мея было издано лишь в 1887 году Мартыновым, с большой вступительной статьёй Вл. Зотова и библиографией сочинений Мея, составленной Н.В. Быковым. Сюда вошли и беллетристические опыты Мея (охотничьи очерки, рассказы), большого литературного интереса не представляющие. Но лучшее в творчестве Мея всё же нашло дорогу к читателю. В этом свою роль сыграла и музыка, подарившая вторую жизнь драмам Мея и многим оригинальным и переводным его произведениям. Особенно был популярен поэт среди композиторов "Могучей кучки". Их привлекали в его творчестве простота и задушевность поэтической интонации, подлинно народный колорит его песен, лиризм женских образов драматургии.

Литературная судьба Л.А. Мея не была счастливой. Поэт интересный и оригинальный, он тем не менее не был оценён по достоинству современниками и вскоре после своей смерти был забыт. Мей принадлежит, по определению Аполлона Григорьева, к "литературным явлениям, пропущенным критикой". И при жизни, и после смерти, им мало интересовались и критика, и публика, несмотря на старания некоторых приятелей (А.П. Милюков, Аполлон Григорьев, Вл.Р. Зотов) возвести его в первоклассные поэты.

О Господи, пошли долготерпенье!
Ночь целую сижу я напролёт,
Неволю мысль цензуре в угожденье,
Неволю дух – напрасно! Не сойдёт
Ко мне твоё святое вдохновенье.

Нет, на кого житейская нужда
Тяжёлые вериги наложила,
Тот – вечный раб подённого труда,
И творчества живительная сила
Ему в удел не дастся никогда.

Но, Господи, ты первенцев природы
Людьми, а не рабами создавал.
Завет любви, и братства, и свободы
Ты в их душе бессмертной начертал,
А Твой завет нарушен в род и роды.

Суди же тех всеправедным судом,
Кто губит мысль людскую без возврата,
Кощунствует над сердцем и умом –
И ближнего, и кровного, и брата
Признал своим бессмысленным рабом.

Могила Л.А. Мея