Главная страница Гостевая книга Ссылки на сайты близкой тематики E-mail
 

ПАВЛИЩЕВА-ПУШКИНА Ольга Сергеевна (1797-1868)

О.С. Павлищева Сестра А.С. Пушкина, Ольга Сергеевна Пушкина-Павлищева родилась в Петербурге 20 (31) декабря 1797 года. Ее отец, Сергей Львович Пушкин (1770-1848), сын полковника артиллерии Льва Александровича Пушкина и Ольги Васильевны, урожденной Чичериной, с малолетства был записан в лейб-гвардии Измайловский полк, а потом переведен в гвардейский Егерский, хотя военной службой себя не обременял. Вскоре после рождения дочери он вышел в отставку и переехал с семейством в Москву. Получив прекрасное образование, в совершенстве владея французским языком, Сергей Львович хорошо знал произведения французских классиков, следил за современной отечественной литературой, писал "салонные" стихи и даже повести в стихах. Зная всего понемногу, отличаясь превосходной памятью, устраивая домашние спектакли, он был душой светского общества, остроумен, неистощим в каламбурах. Мастерским чтением его комедий Мольера восхищались все, а его остроты ходили по рукам. Но в практической жизни Сергей Львович был наивен: управление своим Болдинским имением в Нижегородской губернии он поручил плуту-управителю, что было причиной постоянного расстройства его денежных дел. Так же небрежно он следил за делами и Михайловского имения.

Мать Ольги Павлищевой, Надежда Осиповна Пушкина (1775-1836), урожденная Ганнибал, получила хорошее домашнее воспитание, была начитана, прекрасно владела французским языком. Веселая, всегда оживленная, она свободно чувствовала себя в светском обществе, имела большой круг знакомых. С Сергеем Львовичем Пушкиным Надежда Осиповна венчалась 28 сентября 1796 года в церкви села Воскресенского под Гатчиной. Взаимная любовь и душевная привязанность соединили их судьбы на 40 лет. Делами имений чаще всего занималась именно Надежда Осиповна. Хотя она и была практичнее своего мужа, едва ли и она могла бы грамотно управлять ими. Зато в их доме благоденствовала и процветала поэзия.

Ольга Сергеевна Пушкина была всего на два года старше брата Александра, поэтому няня у них была одна на двоих: знаменитая Арина Родионовна. Те же сказки, те же колыбельные на ночь. Няня всегда отдавала предпочтение именно Ольге, к которой поначалу она была приставлена. Именно в дом Ольги Сергеевны переехала позднее Арина Родионовна, именно в доме Павлищевых и умерла няня в конце 1828 года.

Поначалу Надежда Осиповна уделяла больше внимания Оленьке, но потом череда смертей младших братьев и сестер – Николая, Павла, Михаила, Платона и Софии – рождение брата Льва, ставшего любимцем, отдалили девочку от нее. Старшими детьми больше занималась бабушка, Мария Алексеевна Ганнибал, женщина умная и с твердым характером. Она была первой наставницей Ольги, Александра и Льва Пушкиных. Обладая изящным слогом, она обучала внуков сначала русской грамоте, а затем и русской словесности. Под присмотром матери, Надежды Осиповны, выбирались многочисленные воспитатели и гувернантки для детей, режим их занятий, одежда, развлечения.

Имена всех гувернеров и гувернанток трудно перечислить, так много их было. Некоторые из них не оставили в памяти детей Пушкиных никакого следа, но некоторые запомнились на всю жизнь. Таковы несносные и капризные Русло и Шедель, которые обучали детей почти всем наукам. Русло не раз доводил детей до слез, обвиняя в праздности и лености, жалуясь на них по любому поводу Надежде Осиповне, которая частенько наказывала их. Шедель же все свободное время посвящал игре в карты, за что, в конце концов, и получил отставку. В обучение детей эти гувернеры внесли так мало, что можно сказать, что своим умственным развитием Ольга, Александр и Лев обязаны почти исключительно самим себе. Впрочем, один из гувернеров, француз Монфор, образованный человек и талантливый художник, подметил в Ольге охоту к рисованию; под его руководством она сделала первые шаги в искусстве. Впоследствии Ольга Сергеевна обучалась живописи у профессионального художника графа Ксавье де Местра и прекрасно рисовала портреты акварелью. Живопись была любимым искусством Ольги; она полюбила было и музыку, но дело испортил преподаватель фортепианной игры немец Гринвальд. Однажды Гринвальд так больно ударил Ольгу линейкой по руке, что она вскрикнула: "Господин Гринвальд, вы делаете мне больно!" – "А кто вам сказал, что я не хочу сделать вам больно?" – ответил немец. Результат подобной школы не замедлил обнаружиться – музыка опротивела Ольге.

Образование Ольга получила весьма неплохое: ее, кроме танцев и языков, обязательных для всех, обучали еще истории, географии, началам алгебры и естествознания. Она хорошо писала и читала по-русски, ей не стоило труда сочинить сложную шараду, написать экспромтом буриме (шутливые стихи на заданные рифмы) или акростих (сложная форма стихотворения: из начальных букв каждой новой строки складывалось имя человека, которому оно было написано). Она свободно говорила по-французски, а также знала английский язык, что было тогда довольно удивительно для барышни, но объяснялось просто: у нее была хорошая гувернантка, а кроме того, помогали книги Шекспира из отцовской библиотеки: больше всего она любила "Макбета".

Отношение А.С. Пушкина к сестре было самое дружественное, начиная с детства и до самой его кончины. Она была товарищем его детских игр, любимой из которых были театральные представления. Александр в библиотеке отца перечитывал комедии Мольера и сам стал упражняться в написании подобных комедий. Брат и сестра соорудили в детской сцену, причем десятилетний Александр был и автором пьес и актером, а строгую публику изображала сестра. В числе этих комедий была носившая название "Похититель", очень не понравившаяся Ольге Сергеевне за то, что он заимствовал сюжет у Мольера; она, в качестве публики, освистала этого "Похитителя".

Дом Павлищевых, ул. Марата, 25 Свой характер – резкий, внезапно меняющийся, со вспышками гнева и веселья, Ольга Сергеевна унаследовала от матери. И в детстве очень от этого страдала, так как обуздывать капризы своей натуры еще не умела. Одевшись однажды на детский бал не так, как подобало бы ее возрасту, она не подчинилась приказанию матери сменить прическу и наряд, надерзила ей, и была наказана: ощутила тяжесть материнской руки, давшей пощечину. Девочка долго заливалась слезами, сидя в темноте, но прощения у матери просить отказывалась наотрез. С трудом уговорили ее бабушка Мария Алексеевна и брат Александр все-таки пойти к матери и повиниться. В совершенстве владевшая собой Надежда Осиповна в "воспитательных целях" могла не разговаривать с детьми неделями и месяцами! Впрочем, больше всего от матери доставалось Александру: однажды она играла с ним в молчанку почти год, проживая с ним под одной крышей. Поэтому дети, предпочитая взбалмошные выходки отца, намного сильнее боялись именно матери, никогда не выходившей из себя.

Ольга любила животных, прекрасно ездила верхом, но не чужды были ей и пешие прогулки. Лето в юности она обычно проводила с родителями в Михайловском или в Царском Селе, нередко с подругой Анной Вульф путешествовала по окрестностям Петербурга. Пушкин спрашивал ее в одном из писем: "Вернулась ли ты из своего путешествия? Посетила ли ты снова подземелья, замки, Нарвские водопады? Развлекло ли это тебя? Любишь ли ты по-прежнему одинокие прогулки? Чем ты развлекаешься? Что читаешь?" Юношеская переписка между братом и сестрой пока не найдена, хотя считается, что долгие годы она хранилась у вдовы поэта, Натальи Николаевны, а потом след ее был утерян. То немногое, что уцелело, подтверждает слова А.П. Керн, сказанные позднее: "Пушкин никого истинно не любил, кроме няни своей и сестры". В свою очередь, по словам историка И.П. Липранди, посетившего Петербург в 1822 году, из всех родных поэта «интересовалась более знать об Александре Сергеевиче сестра его». Ее письма к нему в Лицей дышали мыслями о прочитанных книгах, прогулках, посещениях театра, домашних вечерах… Атмосферой этих писем пронизано стихотворение Пушкина, написанное в 1814 году, и присланное Ольге в Петербург. Юный лицеист в своем "тихом монастыре" мечтает:

Оставлю темну келью,
Поля, сады свои
Под стол клобук с веригой -
И прилечу расстригой
В объятия твои.
С подругой обнимуся
Весны моей златой...
Но это лишь мечтанье!
Увы, в монастыре,
При бледном свеч сиянье,
Один пишу к сестре...

По воскресеньям и праздникам родные посещали царскосельских питомцев, так как воспитанники лицея на дом не отпускались. Правило это строго соблюдалось при первом директоре В.Ф. Малиновском, но при его преемнике Е.А. Энгельгардте оно несколько раз отменялось и опять восстанавливалось. Ольга часто навещала брата, рассказывала о столичных новостях, привозила книги. Александр, в свою очередь, делился впечатлениями о Лицее, читал ей свои стихи, спрашивая ее советов, так как ценил тонкость ее вкуса и меткость ее замечаний. Многие пушкинисты не зря полагают, что большинство своих характерных черт знаменитая пушкинская Татьяна унаследовала именно от тоненькой, высокой, черноглазой Ольги, бродящей "с печальной думою в очах, с французской книжкою в руках" по холмам Михайловского.

Ольга, как и брат, росла начитанной девушкой. К тому же в их доме бывали такие знаменитые литераторы, как Дмитриев и Карамзин. Уже в детстве Ольга была знакома с Г.Р. Державиным, а потом с В.А. Жуковским, П.А. Плетневым, князем П.А. Вяземским, Н.В. Гоголем, А.Мицкевичем, да и родной дядя Василий Львович был известным в то время стихотворцем. Поэтому и сама Ольга проявила себя в поэзии. В библиотеке отца она читала сочинения Декарта, Спинозы, Гельвеция, Канта, Вольтера, Руссо, Дидро. Этой же библиотеке, часть которой подарена была Ольге Сергеевне после ее замужества, она была обязана познаниями в астрономии, зоологии, ботанике, истории всеобщей и отечественной, а также изучением французских, английских и итальянских классиков.

Одним из любимых занятий Ольги в молодые годы было изучение физиогномистики и френологии, так что сочинения Лафатера и Галле сделались ее настольными книгами, с помощью которых она, как говорила, безошибочно распознавала характер людей. Занялась она и хиромантией, сама иногда изумляясь своим предсказаниям. Однажды Александр Сергеевич, вскоре после выпуска из Лицея, стал просить ее посмотреть его руку. Ольга долго не соглашалась, но, уступив просьбе брата, взяла его руку, долго на нее глядела и, заливаясь слезами, сказала: “Зачем, Александр, принуждаешь меня сказать тебе, что боюсь за тебя? Грозит тебе насильственная смерть и еще не в пожилые годы”. Подобную насильственную кончину Ольга Сергеевна предсказала и своему родственнику А.Г. Батурину, поручику лейб-гвардии Егерского полка. Однажды вечером, в доме у Пушкиных, разговор зашел о хиромантии, и Ольга Сергеевна, посмотрев его руку, сказала: “По руке вашей вы не умрете естественной смертию; впрочем, не верьте моим хиромантическим познаниям”. На третий же день после этого предсказания Батурин пал от руки случайного убийцы. Интерес к хиромантии, сверхъестественному, остался у Ольги Сергеевны навсегда. Во второй половине своей жизни она увлеклась мистицизмом, в особенности после гибели на дуэли брата: она вспомнила свое предсказание ему, а также вспомнила и разные загадочные происшествия в семействе Пушкиных, семейные легенды, на которые она прежде не обращала особенного внимания.

Интерес Ольги к мистике передался и ее младшему брату Александру. Так, в начале декабря 1825 года А.С. Пушкин попробовал было выехать из деревни тайком в Петербург; куда въезд ему был тогда запрещен. Ничего не зная о замыслах декабристов, Пушкин пустился в путь, но не успел отъехать и двух верст, как ему перебежал дорогу заяц. По этой причине Александр Сергеевич велел ямщику повернуть оглобли и вернулся домой. Потом он говорил сестре: “Благо, что обратил внимание на зайца. Иначе не на зайца бы наскочил сам, а на 14 декабря, а оно, кстати, как раз пришлось в понедельник – несчастливый день; верь, Ольга, непременно бы попался в историю, вместе с Пущиным и Кюхельбекером, а к ним-то я, не зная ничего, и ехал. Смейся после этого над тем, что называешь суеверием!..” Интересно, что Пушкин, при своем умственном развитии, терпеть не мог подавать и принимать от знакомых руку, особенно левую, через порог, не выносил числа тринадцать и просыпанной на стол соли. Почешется у него правый глаз – ожидает он в течение суток неприятностей. Встретит, выйдя из дома, похороны – говорит: "слава Богу! будет удача". Если же, находясь в пути, увидит месяц от себя не с правой, а с левой стороны, - непременно прочтет про себя "Отче наш", да три раза перекрестится. О том, что день его свадьбы с Натальей Гончаровой приходится на один из несчастливых дней, Пушкин вспомнил лишь тогда, когда молодоженов уже водили вокруг аналоя. Кроме того, во время обряда А.С. Пушкин был неприятно поражен, когда его обручальное кольцо упало неожиданно на ковер, и когда из свидетелей первый устал не шафер невесты, а его шафер, передавший венец следующему по очереди. Александр Сергеевич счел и эти обстоятельства недобрыми предзнаменованиями и вскоре писал сестре: “Едва ли будем счастливы, и свадьба наша, чувствую, к добру не поведет!”

Но до этого еще было далеко. Летом 1817 года, когда А.С. Пушкин был выпущен из Лицея, он приехал в Михайловское, к сестре и родителям. Это лето – самое счастливое в жизни поэта. Прогулки с сестрой, совместное чтение книг, веселые чаепития у соседей в Тригорском, встречи с Ганнибалами, с которыми Ольга и Александр отводили душу, забывая деспотизм их родителей... Но с осени, с переездом в Петербург, начинались родительские надоедания из-за пустяков, придирки и тому подобные “угощения”. Ольга выдержала все это дольше своих братьев – Александра и Льва. Первый из них едва ли не нарочно, лишь бы бежать от родителей, провинился в 1820 году стихами "Ода на свободу", за которые и был удален из Петербурга, а второй бежал из дома, записавшись в 1826 году тайком от отца и матери в Нижегородский драгунский полк, на Кавказ. "Мы трое бежали из дома, так как иго было невыносимо", - говорила Ольга. В довершение страданий Ольги Сергеевны она вскоре лишилась бабки, Марии Алексеевны, после чего и заступаться за Ольгу было некому. От родительского гнета ее избавила только 9 лет спустя женитьба.

Смерть Марии Алексеевны Ганнибал в 1819 году, а затем разлука с братом Александром, высланным из Петербурга, неблагоприятно повлияли на характер Ольги, а родительские капризы стесняли ее свободу. По этим капризам Ольга Сергеевна должна была сопровождать Надежду Осиповну на вечера, рауты и на утренние визиты, тогда как ей хотелось оставаться дома; причем Надежда Осиповна, принуждая ее выезжать, ничуть не заботилась о туалете дочери, часто, одетая хуже других, Ольга Сергеевна чувствовала себя очень неловко. Неожиданная смерть в 1824 году нежно любившей Ольгу Сергеевну тетки, Анны Львовны, довершила дело: от веселого характера Ольги и следа не осталось.

Ольга Сергеевна считала бесполезной тратой времени все балы и рауты, к которым были так падки ее родители, и на которых она против воли должна была присутствовать по приказанию Надежды Осиповны. Ольга предпочитала беседу с книгами, ставя выше всего, по ее выражению, жизнь созерцательную, почерпая в красотах природы, поэтических своих вдохновениях и живописи самое высокое наслаждение. В одном из сохранившихся ее писем она говорит: “Деспотизм моих родителей в моей молодости, а потом заботы и злоключения заставили меня изменить моему призванию. Появилась я на свет для жизни созерцательной, но не для борьбы с обстоятельствами загадочного существования земного, между двумя вечностями, - борьбы трудной и невыносимой”.

Позже, в декабре 1824 года, А.С. Пушкин напишет из Михайловской ссылки (которую сестра собиралась с ним разделить и не сделала этого только благодаря его уговорам): "Милая Оля, благодарю за письмо, я тебя очень люблю, хоть этому ты и не веришь..." Она верила. Верили этому и друзья поэта, в частности П.А. Вяземский. Зная, какое влияние Ольга Сергеевна имеет на брата, он считал, что только она сможет примирить его в ссоре с отцом. Сергей Львович обвинял сына в непочтительности, "противуправительственных взглядах", и даже в том, что он проповедует "афеизм (атеизм) сестре, небесному созданию". Именно поэтому в конце 1824 года князь Вяземский и решился написать сестре поэта очень тонкое и умное письмо. В нем мы читаем: "Убедительно прошу Вас умолять его сделать миролюбивые шаги по отношению к Вашему отцу, заставив его понять, что этот мир необходим для Вашего спокойствия. Кроме того, я опасаюсь для него того впечатления, которое может произвести в свете и в уме самого императора его ссора с родителями. Мы живем в такое время, когда все становится известным. У Вашего брата есть враги, они не преминут обрисовать его в глазах императора человеком, который восстал против законов божеских и человеческих, который не выносит ни малейшего ограничения, из которого получится дурной гражданин, так как он дурной сын". Достоверно так и неизвестно, что заставило Пушкина примириться с отцом: хлопоты и письма друзей, слезы матери, беспрестанно повторявшей: "Что будет со мной, если тебя посадят в крепость?!", или уговоры сестры... Возможно, все вместе взятое. В январе 1828 года дружеские отношения брата и сестры приняли новый оборот, и связано это было со свадьбой Ольги Сергеевны Пушкиной и Николая Ивановича Павлищева (1801-1879).

Отец Н.И. Павлищева, бедный столбовой дворянин Екатеринославской губернии Иван Васильевич Павлищев участвовал, командуя эскадроном Мариупольских гусар, в кампаниях против Наполеона в 1805, 1807, 1812, 1813 и 1814 годах. За отличие в кровавых битвах под Аустерлицем, Прейсиш-Эйлау, Фридланде, Тарутине, Лейпциге, Бар-Сюр-Обе, Фершампенуазе и, наконец, в штурмах Бельвиля и Монмартра он получил ордена: св. Владимира 4-й степени, Анны 2-й степени с алмазами, св. Георгия 4-й степени. Скончался он в 1816 году в Екатеринославе, в чине полковника от полученных в сражениях ран и чахотки. Мать Н.И. Павлищева, Луиза Матвеевна, рожденная фон Зейдфельд, скончалась тоже в Екатеринославе в 1846 году, тридцать лет спустя после смерти мужа.

Николай Павлищев был воспитанником Лицейского пансиона, где готовился к военной службе, слушая лекции артиллерии, фортификации, тактики и инженерного искусства. Но на старшем курсе Павлищеву пришлось горько разочароваться. Искренне любивший его за успехи в науках директор Энгельгардт решил, что Павлищев слабогруд и одарен всеми признаками наследственной чахотки, в силу чего и распорядился: Николаю оставить "Марса" в покое, а служить "Фемиде". В итоге, Павлищев начал службу в Министерстве народного просвещения, причем немногочисленные служебные занятия позволяли ему заниматься переводом трактата Фоланджьери "О деяниях не подлежащих наказанию" и некоторых глав из "Философского Словаря" Вольтера. Затем его командировали на два года в Петербург для занятий в архивах, Государственном и Военно-топографическом, для поиска документов по истории русско-турецких войн. Н.И. Павлищев весьма добросовестно выполнил это поручение, дважды получив денежные подарки в размере годового жалованья. В Петербурге Павлищев примкнул к кружку литераторов, сблизился с будущим своим шурином А.С. Пушкиным, бароном Дельвигом, Баратынским, Илличевским, Плетневым; знакомство с ними побудило его тоже заняться литературой.

Павлищев стал изучать не только отечественных, но и французских, английских, немецких и итальянских писателей, перевел на французский язык комедию Гольдони и взялся за составление итальянско-русского словаря, которого в России тогда еще не было. Но не получив обещанного вознаграждения, Павлищев словарь не издал, а впоследствии и затерял его. Вскоре Павлищев предложил свои услуги Дельвигу и, став его сотрудником по издаваемой им "Литературной газете", посвятил себя переводам.

Павлищев, несмотря на то, что жил лишь трудами, посещал избранное общество. Одетый всегда безукоризненно, во всех отношениях приличный, он был хорошо принят в семействе Лихардовых, где встретился с Ольгой Сергеевной Пушкиной и ее родителями. Ольга ему сразу понравилась, и он решился сделать предложение. Однако, Сергей Львович и особенно Надежда Осиповна, которые держали дочь на привязи, не могли допустить мысли выдать ее за человека бедного, к тому же пятью годами моложе ее. Тогда Николай Павлищев повел атаку на родителей: очаровал Сергея Львовича французскими каламбурами и беседами о дворе, затем сделался постоянным партнером Надежды Осиповны в картах, нарочно проигрывая ей. В результате он получил доступ в дом Пушкиных: они сами пригласили его.

Поговорив с Ольгой напрямик, Павлищев получил ее согласие на брак, но о согласии родителей приходилось только мечтать. Формальное предложение Павлищева встретило с их стороны решительный отказ, несмотря на все красноречие Александра Сергеевича, Василия Львовича и В.А. Жуковского. Сергей Львович замахал руками, затопал ногами и почему-то даже расплакался, а Надежда Осиповна приказала не пускать жениха на порог. Этого мало: когда, две недели спустя, Надежда Осиповна увидела на балу Павлищева, то запретила дочери с ним танцевать. Когда же Павлищев все-таки сделал с Ольгой два тура, об этом тут же стало известно Надежде Осиповне, забавлявшейся картами в соседней комнате. Та в негодовании выбежала и в присутствии всего общества так сильно толкнула свою тридцатилетнюю дочь, что Ольга упала в обморок. На другой же день, не стерпев такой оскорбительной выходки своей матери, Ольга написала Павлищеву записку, что она согласна венчаться, никого не спрашивая. Это случилось 24 января 1828 года, а на следующий день, 25-го числа, в час пополуночи, Ольга Сергеевна тихонько вышла из родительского дома. У ворот ее ждал Николай Павлищев, они сели в сани, помчались в церковь св. Троицы Измайловского полка и обвенчались в присутствии четырех свидетелей – друзей жениха – двух офицеров того же полка и двух – Конно-Егерского.

Александр Пушкин выступил в роли посаженного отца, Анна Петровна Керн – в роли посаженной матери, Антон Дельвиг предоставил для званого ужина свою квартиру. Там Александр и благословил сестру иконой Иверской Божьей матери от имени родителей. Трудно сказать, почему они так решительно противились браку дочери с Павлищевым. Вряд ли их останавливала бедность жениха или его возраст... Скорее, они, как люди умудренные опытом светской жизни, сразу почувствовали негативные черты в ее муже, о которых было известно в обществе. По отзыву М.А. Корфа Н.Павлищев был человеком «очень малопривлекательным и совершенно прозаическим», но позднее в его характере появляется все больше алчности, зависти, мелочности, эгоизма.

После венчания Николай Павлищев отвез супругу к родителям, а сам отправился на свою холостую квартиру в доме М.Мадатовой (ныне – ул. Марата, 25). Рано утром Ольга Сергеевна послала за братом Александром, жившим тогда в Демутовой гостинице. Александр не одобрял выбора сестры, но согласился уговорить родителей простить ее. Он тотчас приехал к матери с отцом и, после трехчасовых переговоров с Надеждой Осиповной и Сергеем Львовичем, послал за Павлищевым. Новобрачные упали к ногам родителей и получили прощение. Однако прощение Надежды Осиповны было неполное: она до самой своей смерти относилась недружелюбно к зятю. Зато Сергей Львович полюбил Павлищева как родного сына, а брат его, Василий Львович, поздравил молодых письмом: "Любезные друзья Николай Иванович и Ольга Сергеевна! Молю Бога, чтоб Он благословил вас и чтоб вы были счастливы совершенно! я вас поздравляю от искреннего сердца и уверен, что во всякое время вы будете стараться быть утешением ваших родителей. Поручая себя в вашу любовь, остаюсь любящий вас дядя Василий Пушкин".

Ольга Сергеевна становится Павлищевой и вместо портрета брата Александра вставляет в рамку портрет мужа. Когда об этой свадьбе было доложено императору Николаю I Санкт-Петербургским обер-полицмейстером Горголи, то его величество спросил, нет ли жалобы с чьей-либо стороны, и на отрицательный ответ сказал: "Так оставить без последствий", чему очень обрадовались как новобрачные, так и их свидетели. По этому же случаю Александр Сергеевич сказал сестре: "Ты мне испортила моего Онегина; он должен был увезти Татьяну, а теперь этого не сделает". Но тогда романтическое начало брака – тайное венчание – не предвещало будущих несчастий и недоразумений.

Несмотря на прощение родителей, о примирении с ними говорить было рано. А.Пушкин всячески старался помирить Николая Павлищева с его тещей, Надеждой Осиповной, но та и слушать не хотела сына. Она говорила, что в свадьбе, состоявшейся без ее позволения, виновата не дочь, а зять, причем однажды устроила Александру Сергеевичу шумную сцену, а затем объявила, "чтобы он не смел ей больше и толковать о Николае Ивановиче". К дочери Надежда Осиповна приходила лишь тогда, когда Николая Павлищева не было дома, и только в праздник Пасхи Николай Иванович был у Пушкиных. Но кончились праздники – и все пошло по-старому. Николай Павлищев рассказывал позднее, как он в первый год своей женитьбы и от материальных, и от нравственных забот сделался едва ли не достойным мученического венца, а Ольга Сергеевна страдала от отношения к нему своей матери, и впоследствии часто говорила: “Мой медовый месяц был желчным месяцем, а мой медовый год – желчным годом”.

Весь 1828 год Павлищевы провели в Петербурге. Уединившись от шумного света в маленькой квартирке, они посвятили себя домашнему очагу и кое-как сводили концы с концами, не имея никакой поддержки от родителей. Позднее в их доме стали появляться многие литераторы и художники. К их числу принадлежал А.Мицкевич, доставлявший хозяевам и гостям художественное наслаждение импровизациями, и композитор М.И. Глинка, издавший вместе с Павлищевым в 1829 году "Лирический альбом". Вдвоем они часто разыгрывали дуэты: один на фортепиано, а другой на гитаре, и, не отличаясь голосами, задавали вокальные концерты, в особенности когда Михаил Иванович приводил с собой молодого певца Иванова, впоследствии ставшего знаменитым европейским тенором. В начале 1830 года в доме Павлищевых был впервые исполнен романс Глинки на слова Пушкина, посвященный Анне Петровне Керн, "Я помню чудное мгновенье". Глинка сел за плохие, взятые напрокат, клавикорды и пропел свой романс в присутствии Александра Сергеевича и самого предмета его вдохновения – Анны Керн, гостившей тогда в Петербурге. Павлищев аккомпанировал на семиструнной гитаре. А.С. Пушкин, выслушав романс, бросился обнимать обоих исполнителей, а Анна Петровна сконфузилась, прослезилась от радости и после длинной паузы проговорила, что никогда ей и ее снилось счастье вдохновлять своей ничтожной особой первоклассного в России поэта и первоклассного в России композитора. В печати этот романс вышел в 1839 году.

Н.И. ПавлищевУ Павлищевых часто бывал барон А.Дельвиг, с которым у Николая Ивановича была неизменная, сердечная дружба. Сам Пушкин бывал у сестры редко, а если заходил, то ненадолго. Ограничиваясь тесным кругом знакомых, Ольга Сергеевна не находила никакого удовольствия посещать большой свет, до которого был так падок ее брат Александр. Она как будто предчувствовала, что он станет жертвой интриг и злословия этого света. Однажды, накануне одного из балов, куда пригласили А.С. Пушкина после его свадьбы, Ольга сказала ему: “Охота тебе, Саша, смотреть на бездушных пустомелей да переливать из пустого в порожнее? Охота тебе принуждать к этому и Наташу? Чего не видали? Вспомни мое слово: к добру не поведет. Враги там у тебя кругом да около; рано или поздно тебе же напакостят”. А.С. Пушкин на эти слова, однако, рассердился и резко ответил: “На это скажу тебе, милая сестра, что я и моя жена знамениты: я – моим талантом, жена – красотою, а потому хочу, чтобы все ценили нас по достоинству”.

Начавшаяся так романтично семейная жизнь Павлищевых не сложилась. К весне 1830 года положение Николая Ивановича было незавидным и в экономическом и в служебном отношении. Кроме небольшого жалованья в качестве чиновника Иностранной коллегии он не имел постоянных источников дохода. Его литературные труды денег не приносили, несмотря на значительный спрос переведенных им романов, его командировки были окончены; впереди не было видно никаких шансов выпутаться из финансовых невзгод. Н.И. Павлищев попытался хлопотать о должности консула в Греции, но его старания не увенчались успехом. Вместо этого, он получил небольшую должность столоначальника по турецким делам в Азиатском департаменте, а затем заведующего библиотекой того же департамента. Ольга Сергеевна опасалась денежных долгов как огня, а потому весной того же года решила уехать на лето в Михайловское, к родителям. Н.И. Павлищев, оставаясь на городской квартире, отдал две комнаты внаем одному из сослуживцев.

Между тем, отец Ольги, Сергей Львович получил из Москвы известие о болезни своего брата Василия Львовича. Он не придал этому особенного значения, как и Надежда Осиповна. Одну лишь Ольгу Сергеевну посетило предчувствие, что болезнь ее дяди не простая, - предчувствие, выразившееся в следующем ее “пророческом видении”. Ольге приснилось, будто Василий Львович появился перед нею в костюме адепта одной из лож "вольных каменщиков" (членом которой он состоял в начале 1820-х годов), одетый в белую мантию с вышитыми масонскими символами. Василий Львович – вернее, его призрак – держал в правой руке зажженный светильник, а в левой – человеческий череп. “Ольга, - сказал призрак, - я пришел тебе объявить большую радость. Меня ожидает в среду, 20 августа, невыразимое счастье. Посмотри на белую мантию: знак награды за мою беспорочную жизнь; посмотри на зажженный светильник – знак, что всегда следую свету разума; посмотри и на этот череп – знак, что помню общий конец и разрушение плоти”. На вопрос же племянницы, какое ожидает его счастье, призрак, исчезая, ответил: "ни болезни, ни печали". Не прошло и трех недель после этого сновидения, как Василий Львович Пушкин умер, именно в среду 20 августа 1830 года. Ему был только 51 год. Ольга Сергеевна предчувствовала смерть Василия Львовича, а потому не слишком удивилась роковому известию, говоря, что она была уже подготовлена к этому удару.

1831 год стал очень важным для всех Пушкиных: Александр Сергеевич в феврале связал судьбу с Н.Н. Гончаровой, а Николай Иванович Павлищев в том же феврале уехал на службу в Польшу, где остался на целых 40 лет. Год этот начался печально: 14 января 1831 года умер их общий друг барон А.А. Дельвиг. Он был только на год старше А.С. Пушкина и на год моложе Ольги Сергеевны. Смерть Дельвига огорчила Ольгу Сергеевну до глубины души, а Н.И. Павлищев лишился в лице Дельвига большого своего приятеля. Ольга Сергеевна, не желая быть первым вестником горя, ничего не написала брату, о смерти Дельвига сообщил Александру Сергеевичу Плетнев; Пушкин отвечал ему 21 января прочувствованным письмом, говоря, что смерть Дельвига первая им оплаканная, и никто на свете не был ему ближе покойного. "Сестра! в гробу мой Дельвиг милый! Без него мы точно осиротели; считай по пальцам, сколько нас осталось? Горчаков, Комовский, Корф и только", - заключает в том же письме Пушкин. Ольга Сергеевна присутствовала на похоронах Дельвига, а потом часто навещала его вдову. Ольга считала Дельвига ангелом-хранителем Пушкина, была убеждена в том, что Дельвиг не допустил бы ее брата до расправы с "мальчишкой" Дантесом и заставил бы Александра Сергеевича пренебречь всеми анонимными пасквилями, которыми ему докучали враги.

17 (29) ноября 1830 года вспыхнуло польское восстание, начавшееся избиением русских в Варшаве. Павлищевы об этом еще ничего не знали, когда их неожиданно, поздно вечером, посетил их приятель Марков. Он явился очень встревоженный и показал полученное от знакомого письмо, извещавшее о гибели их общего друга, генерала Жандра. В январе 1831 года был объявлен поход против польских мятежников, тогда же Высочайше было учреждено Временное правление Царства Польского, под председательством действительного тайного советника Ф.Энгеля, хорошего знакомого и давнишнего приятеля Сергея Львовича Пушкина. Узнав о том, что назначаемым в состав нового учреждения чиновникам присваивалось весьма приличное содержание, Ольга Павлищева посоветовала мужу воспользоваться случаем и просить Сергея Львовича замолвить о себе слово Энгелю. Старик Пушкин хотя и не оказывал дочери и зятю никакой материальной помощи, но понял, что жить Николаю Ивановичу в столице совершенно невозможно при ничтожном жалованье и непрочной литературной работе. К тому же эта последняя статья дохода с кончиной Дельвига почти иссякла, а в перспективе оставались огромные долги, пугавшие Павлищевых гораздо больше приближавшейся холеры.

Сергей Львович родственникам помог, организовал встречу Н.И. Павлищева с Энгелем, который, подробно осведомившись у того о его прохождении службы, тотчас же изъявил готовность удовлетворить желание Николая Ивановича и прикомандировать того к новому учреждению. Официальное назначение на новую должность состоялось 24 февраля, а уже 5 марта 1831 года Павлищев покинул Петербург. Ольга Сергеевна, которая в этот момент серьезно заболела, осталась одна в Петербурге, и смогла приехать к мужу только через полтора года (в конце 1832), когда он окончательно устроился в Варшаве.

В течение всей польской кампании Н.И. Павлищев находился в Ставке, занимаясь поставками продовольствия для русской армии, был награжден Знаком Военного достоинства, и победоносно вступил в Варшаву вместе с русскими войсками в сентябре 1831 года. Что же касается Ольги Павлищевой, то она, не имея возможности следовать за мужем, провела все это время в постоянном беспокойстве и душевном волнении. Не зная точно, где находится ее муж и получая от него известия крайне редко, Ольга Сергеевна предавалась самым черным мыслям и писала ему наугад в Минск, Брест, Белосток, Плоцк, смотря по доходившим до нее слухам о движении армии. К ее душевному беспокойству добавились и финансовые трудности, при полной неизвестности, что будет дальше. "Никогда мне так не было грустно, как в настоящую минуту, - пишет Ольга Сергеевна мужу, - воображаю тебя среди неустранимых опасностей, в крае враждебном, зараженном холерой, представляя тебя то больным, то убитым злодеями-мятежниками. Не поверишь, в каком я отчаянии, что ты уехал в Польшу, а как нарочно – через неделю после твоего отъезда в этот глупейший край – открылась вакансия консула в Смирне. Служил бы ты не в Польше, рискуя жизнью, а жил бы со мной неразлучно в прекрасном климате, при весьма порядочном жалованье, а теперь, Бог весть, какая будущность нас ожидает..."

Много беспокойства, прежде всего за своих родителей, доставила Ольге Сергеевне эпидемия холеры, начавшаяся в Петербурге летом 1831 года. Радовали лишь редкие встречи с А.С. Пушкиным, который, впрочем, больше был занят своей беременной женой, Натальей Николаевной, а затем и маленькой дочерью Марией, родившейся 19 мая 1832 года. Большую часть свободного времени Ольга посвящала акварельным портретам, а также писала свои "воспоминания" на французском языке (“Mes souvenirs”), в которых излагала в историческом порядке происшествия, случившиеся как в доме ее родителей, так и в домах Ганнибалов, Ржевских, Бутурлиных, Овцыных и т.д. Сам Александр Пушкин, никогда не скрывавший перед сестрою то, что чувствовал, и никогда не льстивший ни своим, ни чужим, прочитал отрывки из воспоминаний и воскликнул: “Ты ли это писала? Да это образец искусства! Ради Бога, пиши, пиши и пиши!”

Новый 1832-й год Ольга Сергеевна в последний раз встретила в кругу родных – в доме родителей, с братом и его женой. Временное правление Царства Польского было закрыто в марте 1832 года, но Н.И. Павлищев остался в Варшаве. В мае, по делам службы, он был в Киеве, а оттуда приехал на два дня в Петербург за женой. Прощаясь с А.С. Пушкиным, Ольга не могла удержаться от рыданий. Позднее О.С. Павлищева писала о тех горестных минутах: "Никогда еще я так не скорбела при прежних с ним разлуках; казалось мне, теряю его безвозвратно. Если бы только могла предвидеть, что во время моего отсутствия созреет против него заговор мерзавцев, жаждавших его крови, то ни за что на свете не удалилась бы из России, а во что бы ни стало склонила Николая Ивановича бросить Варшаву и переехать в Петербург. Прощаясь со мною, Александр сказал: Оленька! если так тебе грустно со мной расставаться, то, чтобы не было еще грустнее, советую тебе не оборачиваться назад, когда твой экипаж тронется. Но совету брата я не последовала и, когда двинулась моя карета, не вытерпела, чтобы не обернуться, и еще раз взглянула на удалявшегося брата..."

В октябре 1832 года Ольга Павлищева прибыла в Варшаву. Для нее радость долгожданной встречи с мужем сменилась необходимостью обосноваться в Польше, которую она ненавидела и проклинала при любом случае. Но ее муж уже занимал в Варшаве достаточно высокий пост управляющего канцелярией генерал-интенданта действующей армии и, в свою очередь, слышать не хотел о возвращении в Петербург, говоря жене: “Драка с поляками для меня гораздо любопытнее, чем междоусобная брань с тещей”. За свою службу Н.И. Павлищев неоднократно получал благодарности и денежные награды, а в 1833 году стал коллежским асессором и помощником статс-секретаря Государственного совета Царства Польского.

Разлука Сергея Львовича и Надежды Осиповны с дочерью, отсутствие младшего сына Льва, редкие свидания со старшим Александром, - все это очень огорчало стариков Пушкиных. Скорбя об отъезде Ольги Сергеевны, они горько раскаивались в "жестких" поступках с нею. Но Надежда Осиповна, рассыпаясь в чувствительных фразах, ничуть не изменила до осени 1834 года своей тактике: не только не посылать зятю в письмах приветствий, но и совершенно его игнорировать. Сергей Львович не одобрял таких действий жены, и всегда поручал Ольге Сергеевне передавать Павлищеву пару сочувственных слов, а зимой 1833 года, в письме Льву Сергеевичу из Москвы в Варшаву, сообщает: "Передай от меня искреннюю признательность добрейшему Николаю Ивановичу за его к тебе родственное расположение. Как же мне его не любить, коль скоро он полюбил тебя, дитя мое милое".

К этому времени А.С. Пушкин крайне редко писал родителям, заставляя их волноваться и гадать о его судьбе. На равнодушие сына-поэта Сергей Львович жалуется дочери в марте 1833 года: “Твои частые письма, Ольга, дорогое дитя мое, доставляют твоим одиноким родителям ни с чем не сравнимое удовольствие, - удовольствие, которое можно сравнить разве с размером испытываемого мною огорчения, не получая никаких известий от моего „старшего". Александр нам совсем не пишет и даже не отвечает. Льщу себя надеждой, что таким молчанием обязан его великой лености. На десять писем Александр отвечал только раз”. Даже о том, что у А.С. Пушкина в июле 1833 года родился сын Александр, родители поэта узнали с опозданием, да и то от соседей. “Александру непростительно быть к нам до такой степени равнодушным, что он даже и двумя строками не заблагорассудил мне отвечать”, прибавил Сергей Львович. О том же писала дочери и Надежда Осиповна: "Вот уже более месяца как мы расстались с Александром и Леоном, но они не дают нам знать о своем существовании да, кажется, не заботятся и о нашем. Если бы наши люди не имели сношений с оставшимися в Петербурге, то мы бы находились в постоянном беспокойстве; теперь, по крайней мере, знаем, что оба эти шута здоровы. А что только о них я не передумала – один Бог знает. Особенно боюсь за Александра: последнее время он стал так желчен и заносчив, что может поколотить любого критика своих сочинений: он уверял меня, что у него недаром чешется рука на врагов – продажных писак. О жене Александра и о его детях ровно ничего не знаем. Боже! как грустно в наши лета не быть окруженными нашими детьми!! Неужели, как выражается Александр, „жизнь нас всех разбросит, смерть опять сберет"? Боже, как грустно, как мучительно грустно!!!"

В Варшаве Н.И. Павлищев занимал высокие посты, но материальное положение супругов было плохим. Об этом он писал своей матери, Луизе Матвеевне, 19 апреля 1834 года: "Жалованье мое, правда, увеличилось, но житье здесь несравненно дороже. Три четверти моего жалованья идут на стол, на содержание вольных людей (ибо, кроме лакея и горничной, у меня нет крепостных) и на содержание дома. Остальной четверти едва достаточно для одежды и непредвиденных расходов". Родители Ольги, забытые сыновьями Александром и Львом, сменили, наконец, гнев на милость, лишь когда Ольга Сергеевна ожидала своего первого ребенка. “Александр, наконец, слава Богу, откликнулся, - пишет Надежда Осиповна 22 октября, - а вернее сказать, откликнулся не он, но добрые люди, известившие нас, что он в Петербурге. Стыдно, очень стыдно не писать нам! Четыре месяца мы в Михайловском, а от него получили только четыре строчки, значит по строчке в месяц! И теперь не знаем ничего, что он испытал с того времени, как Леон, пропадающий ныне тоже без вести, столкнулся с ним на полчаса в Москве. Молю Бога о твоем благополучном разрешении; очень буду любить моего внука, так как говоришь, что будешь иметь сына: и я верю чувству твоего второго зрения”.

Когда в ноябре 1834 года у Ольги Сергеевны родился сын Лев, Надежда Осиповна, наконец, прекратила вражду и установила “дипломатические отношения” с Н.И. Павлищевым. По получении известия о рождении внука, она написала письмо: “Как выразить вам радость, которую я испытала, получив письмо ваше, мой дорогой Николай Иванович? Надо быть бабушкой, чтобы представить себе, что я почувствовала, его читая; да благословит небо нашего маленького Леона, которого люблю уже от всего сердца; да составит он ваше счастие, и желаю иметь приятное утешение принимать его ласки; вот искреннее мое желание, которому никогда не изменю”.

Чтобы Ольге Сергеевне примириться с матерью, потребовалось семь лет, однако в мире они жили совсем недолго. В августе 1835 года Ольга Сергеевна с маленьким Лёвой отправилась к родителям. Она пробыла в России всю осень и зиму, находясь рядом со слабеющей матерью, которая непременно хотела увидеть и благословить маленького внука. О тяжелом состоянии Надежды Осиповны Ольга писала мужу: “По мнению доктора Спасского, ее сломила единственно печаль. Отчаяние отца меня мучает невыразимо; не может воздержаться: рыдает при ней, что ее и пугает, и волнует. Право не знаю, что делать. Александр приходит на несколько времени и уходит, как и прочие, я с отцом совершенно одна. Боже мой! если бы, по крайней мере, я имела счастие быть с тобою! Всякую минуту ожидаю страшного удара”. Получив это сообщение, Павлищев немедленно испросил у начальства позволения безотлагательно отправиться в Петербург; он выехал 24 марта, но прибыл в столицу только 30-го, опоздав всего на один день...

Между тем жизнь Надежды Осиповны догорала. Мучимая угрызениями совести, она очень беспокоилась о Николае Ивановиче, томительно ждала свидания; рыдала, спрашивала дочь, на которой, по расчету Ольги Сергеевны, он станции, считала бой часов, минуты, секунды… Умирая, Надежда Осиповна беспрестанно спрашивала: "Да что, в самом деле, не является Павлищев, когда приедет, наконец, ведь он мне родной... Какая, Боже, тоска... нет его, нет его..." Но увидеть зятя ей было не суждено. Измученная постоянными переживаниями о детях, до последнего дня мечтая о том, как хорошо было бы, если бы "все соединились втроем хоть на минуту", Надежда Осиповна Пушкина умерла в самый день Пасхи, 29 марта 1836 года. Умирая от тяжелой болезни печени, она при последней встрече со старшим сыном, просила прощения за то, что мало его ценила, мало понимала... Просила прощения за то, что чего-то недодала, недоглядела, не предусмотрела в далеком детстве и позже, в годы юности... А Александр потом будет жаловаться на судьбу за то, что он так недолго "пользовался нежностью материнскою". Пушкин сам отвёз тело матери в Святогорский Успенский монастырь, в 4 верстах от Михайловского, где были похоронены и ее родители – Осип Ибрагимович и Мария Алексеевна Ганнибал. Тогда же, по недоброму предчувствию, Пушкин приготовил здесь место и для себя. Здесь же в июле 1848 года похоронили и Сергея Львовича Пушкина.

После похорон матери Ольга Сергеевна рассталась с братом Александром до крайности грустно. Как и четыре года назад он провожал сестру до Пулково, бесконечно крестил своего племянника, её сына. Оба они томились предчувствием вечной разлуки, и брат, провожая сестру, залился горькими слезами, сказав ей: “Едва ли увидимся когда-нибудь на этом свете, а впрочем, жизнь мне надоела; не поверишь, как надоела! Тоска, тоска! все одно и то же, писать не хочется больше, рук не приложишь ни к чему, но чувствую – не долго мне на земле шататься”. Свидание между Ольгой и Александром в 1836 году оказалось последним.

Отношения между А.С. Пушкиным и Н.И. Павлищевым внешне казались хорошими, но до родственной, теплой искренности и до местоимения "ты", которое так щедро любил раздавать Пушкин, дело у них никогда не доходило. Они питали друг к другу уважение, но на вопрос, чувствовали ли они взаимную симпатию, ответ будет "нет". Эти отношения резко обострились после смерти Надежды Осиповны. Н.И. Павлищев, по-прежнему испытывавший финансовые проблемы, требовал раздела имущества, выделения части наследства для Ольги Сергеевны и продажи Михайловского. После того, как постаревший Сергей Львович передал всё управление имуществом сыну-поэту, Павлищев измучил последнего бестолковыми и нудными письмами, заполненными подсчетами и расчетами. Ольга, безмерно любившая брата и тонко понимавшая все то, что творилось в его душе, жалеющая одинокого отца, металась между двух огней. Она то жила в Варшаве, то разъезжалась с мужем. Содержание он ей выплачивал нерегулярно, а то и вовсе не платил. Неоднократно А.С. Пушкин приглашал Ольгу Сергеевну жить в свой дом, но она отказывалась. Это было неудобным, неэтичным, как она считала, хотя свою невестку просто боготворила. Ольге с маленьким сыном приходилось снимать жилье, и снова помогал брат-поэт... Она пыталась умерить материальные притязания своего мужа, но все было тщетно. Кроме того, здоровье Ольги Сергеевны после тяжелых родов (в мае 1837 года она родила дочь Надежду) стало неважным, болезни отнимали много сил.

Волнения последних лет потрясли всю ее нервную систему, Ольга Сергеевна подверглась сильнейшим страданиям печени, которые осложнились частыми головокружениями. Малейшей шорох казался ей шумом, а падение на пол ножниц, ложек и других предметов вызывало в ней истерические рыдания и хохот. Её начали беспокоить глаза. Несколько раз врачи находили ее состояние очень опасным. Созывались консилиумы, врачи настаивали на строгом режиме без сердечных волнений и нервных срывов, но Ольга Сергеевна лишь вздыхала: разве это было возможно! И по осенней распутице 1836 года с малолетним сыном ехала из Михайловского в Варшаву, а оттуда писала брату Александру письма с просьбой: "заложить булавку и фермуар или продать по вашему усмотрению" – денег на жизнь не хватало.

Известие о гибели А.С. Пушкина в феврале 1837 года застало Ольгу Сергеевну в ее доме в Варшаве, на Медовой улице. Трагическую весть принес чиновник дипломатической канцелярии Софианос, который пришел ночью на квартиру Павлищевых. С таинственным видом он прошел в кабинет Н.И. Павлищева и на вопрос: "Зачем пожаловали не к чаю, а так поздно?" – отвечал: "Известие страшное: Александр Сергеевич убит!" Сообщив детали гибели Пушкина, Софианос поспешно ушел. Ольга Сергеевна, услышав голоса, спросила мужа, кто был у него так поздно и зачем? “Александр Сергеевич убит на дуэли Дантесом”, – сообщил Павлищев. Это известие было для Ольги Сергеевны таким страшным ударом, что она занемогла очень серьезно: тень погибшего брата являлась к ней по ночам; она вынесла жестокую нервную горячку, во время которой неоднократно вспоминала, как, рассматривая руку брата, предсказала ему насильственную смерть. Множество знакомых и незнакомых людей приезжали, чтобы выразить соболезнование сестре великого поэта, разделить с нею ее горе. С опухшими от слез и бессонницы глазами она принимала всех безотказно, несмотря на самочувствие, а потом, оставшись одна, долго перебирала листочки писем, стихотворений, которые хранила в шкатулках, не в силах поверить во все случившееся! Она обвиняла красавицу-невестку в легкомыслии, ругала себя, плакала, и снова обвиняла и прощала! И так было каждое 10-е февраля...

Шли годы. В 1848 году умер Сергей Львович Пушкин; Ольга Сергеевна приехала в Петербург для раздела наследства, а также для того, чтобы определить сына в учебное заведение. Тогда же в Петербурге она встретила в последний раз своего младшего брата Льва, приехавшего из Одессы, где тот служил в таможне. Умер Лев Сергеевич в Одессе, ровно четыре года спустя, 19 июля 1852 года. Осенью 1851 года Ольга Павлищева переселилась в Петербург, чтобы следить за учебой ее детей. Её муж, связанный службой, остался в Варшаве.

Вырос ее сын Левушка, учившийся в Петербурге и неуловимо походивший на любимого брата. Он пропадал все дни напролет в семье невестки Н.Н. Пушкиной-Ланской, где его любили и баловали. Она поручила сына заботам невестки, зная, что она не оставит мальчика без материнской заботы. Раздоры с мужем продолжались. Он втягивал больную Ольгу даже в споры с биографами покойного брата – Анненковым и Бартеневым – о точности воспоминаний, обвинял их в искажении и подделке фактов...

В эти годы Ольга опять увлеклась мистикой и френологией, занималась гаданием и “столоверчением”, полагая, что беседует с тенью брата Александра, который будто бы приказал ей сжечь её "Семейную хронику". В 1854 году, находясь под влиянием галлюцинации, она увидела, якобы, тень брата ночью, умолявшего её это сделать, и на другой же день от её многолетних записок не осталось и следа. Так же она поступила и с большей частью своих стихов, которых никому не показывала, и с обширным рассуждением о законах симпатии и антипатии, написанном на французском языке. Впрочем, скоро Ольга Сергеевна бросила “столоверчение” после того, как одна из ее знакомых, занимавшаяся тем же, занемогла от расстройства нервов и едва не сошла с ума.

Бесконечное нервное напряжение плохо отражалось на слабом здоровье Ольги Сергеевны. После сильного воспаления лёгких, постигшего её в 1846 году, она стала страдать слабостью и периодическим потемнением глаз, а в следующем, 1847 году ездила лечиться в Силезию, у знаменитого Шрота. Лечение принесло пользу, но глазная болезнь возобновилась: яркого освещения она не могла выносить, а вследствие глазной болезни подверглась и расстройству нервов. В начале декабря 1862 года её постиг страшный нервный удар, который вскоре привел к развитию глаукомы. Ольга Сергеевна фактически потеряла зрение; между тем к операции глаз приступить было нельзя без опасности для жизни, так как после удара у нее проявлялись беспрестанные обмороки. Доктор Блесиг не отходил от нее, занимая квартиру в том же доме, и сумел продлить ей жизнь ещё почти на шесть лет. Глазную операцию О.С. Павлищева выдержала уже в конце 1863 года у профессора Юнге, когда организм её несколько окреп; спасти же от окончательной слепоты возможно было только правый глаз; левый был мёртв, а ноги после удара остались парализованными, так что без помощи палки она не могла ступить.

Она постоянно нуждалась в посторонней помощи, но находила силы диктовать своему сыну Льву отрывки из воспоминаний, семейные предания, легенды. Эти воспоминания были изданы в 1888-1896 годах Л.Н. Павлищевым, который, по мнению специалистов, умышленно исказил не только многие факты из биографии его гениального дяди, (которого, кстати, очень любил), но даже и отрывки из семейной переписки, а некоторые письма и вовсе придумал, да так похоже, что не отличишь от подлинных! Зачем Лев Павлищев пошел на такую сознательную фальсификацию – неизвестно. Однако, известно, что он был очень недоволен тем, что его матери, О.С. Павлищевой, биографы не отвели подобающего места, хотя, например, “толковали усердно и о няньке Ирине Родионовне, личности полуграмотной и ровно ничем не замечательной, кроме сообщаемых ею россказней о богатыре Еруслане Лазаревиче, царе Салтане и прочих народных басен”.

Она умирала в полной слепоте. Почти не могла ходить. Свет свечей был для нее только расплывчатым пятном. Губы ее часто шевелились беззвучно, словно она повторяла что-то про себя. Страдания она переносила с величайшим мужеством, свойственным ей. Ещё будучи девицей, она одним грозным взглядом принудила ретироваться вооруженного топором злодея, проникнувшего через окно в ее комнату с целью грабежа, и своей распорядительностью заставила людей схватить разбойника и передать его в руки правосудия. Такую же неустрашимость показала она и в Варшаве, когда в декабре 1849 года в их доме вспыхнул ночью пожар. Проснувшаяся Ольга Сергеевна, увидев объятый пламенем потолок, задыхаясь от дыма, вынесла из комнаты своих детей, подняла на ноги людей, дала знать пожарной команде, уложила вещи и уже потом разбудила мужа, кабинет и спальня которого находились на другой половине квартиры. Бесстрашие не покидало ее даже на смертном одре. Она даже писала стихи, полные ожидания смерти:

Уж холод струится по жилам моим...
Не вестник ли смерти моей он желанной?..
Спеши же ко мне, оставь жизнь молодым,
Жизнь их лелеет надеждой отрадной;
Надежда ж моя – вся в тебе лишь одной.
Ты прекращаешь страдальцев стенанья,
Ниспосылая им вечный покой,
Сном беспробудным, забвеньем страданья...

Старшая сестра поэта, первый критик его произведений, Ольга Сергеевна Пушкина-Павлищева скончалась в Петербурге 2 (14) мая 1868 года, после долгой болезни, на 71-м году очень непростой и не очень счастливой жизни. Её муж, ставший тайным советником, почти сразу же женился на женщине, с которой был связан отношениями уже много лет. Дети жили своей жизнью... 6 мая 1868 года О.С. Павлищеву, согласно ее воле, похоронили на Новодевичьем кладбище Петербурга. На памятнике, установленном ее сыном Л.Н. Павлищевым (1834-1915), была эпитафия, которую сочинила для себя сама Ольга:

“Отдых от жизни тяжелой
Могила одна нам дает!
Пусть же с улыбкой веселой
Страдалица к смерти идет”.

К 1920-м годам могила О.С. Павлищевой была окончательно забыта, а состояние ее надгробной плиты, «затерянной в траве и кустах бузины», вызывало тревогу общества «Старый Петербург», о чем писала вечерняя «Красная газета» в 1925 и 1926 годах. Окончилось все тем, что 7 июля 1936 года прах О.С. Павлищевой перенесли на Главную аллею Некрополя Мастеров искусств (Тихвинское кладбище) Александро-Невской лавры.
В покойной матери моей Александр Сергеевич видел не только сестру родную, но своего искреннего друга; с ней – с детского возраста – он отводил душу и делился вдохновениями, осуществляемыми его внезапно угасшею лирой. Не чуждая поэтического творчества, мать моя была первоначальным его товарищем. Перед нею он ничего не скрывал; впрочем, его честной, вполне рыцарской душе и скрывать перед горячо любимой им сестрою было нечего: характеры их были как нельзя более схожи; чуткая ко всему возвышенному, мать моя была, в глазах моего дяди, идеалом женщины теплой, отзывчивой, благородной…

Л.Н. Павлищев, “Воспоминания о А.С. Пушкине”

могила О.С. Павлищевой