Главная страница Гостевая книга Ссылки на сайты близкой тематики E-mail
 

ИСТРИН Василий Михайлович (1865-1937)

В.М. Истрин Русский советский литературовед, академик В.М. Истрин родился 29 января (10 февраля) 1865 года в селе Пехра-Покровское Московского уезда Московской губернии в семье священника. Он получил хорошее домашнее воспитание, а потом продолжил образование в Московском Заиконоспасском духовном училище. По окончании училища он поступил в Московскую духовную семинарию, где обучался три года, а в 1887 году поступил на историко-филологический факультет Императорского Московского университета, который окончил в 1890 году. В университете В.М. Истрин был учеником академика И.С. Тихонравова, слушал лекции Ф.Ф. Фортунатова, Ф.Е. Корша и других выдающихся русских филологов.

С 1891 по 1897 год В.М. Истрин состоял приват-доцентом в Московском университете. Там он читал курсы лекций по истории русской литературы и истории русского языка. Там же, в стенах родного университета, в 1893 году за исследование «Александрия русских хронографов» ему присвоили учёную степень магистра. В том же году диссертация была издана в виде отдельной книги. В приложении были опубликованы четыре редакции и «Мучение пророка Даниила и трёх отроков». Труд В.М. Истрина по изучению одного из древнейших письменных памятников положил начало целому ряду исследований учёного в этой области, которая и стала центральной во всей его дальнейшей деятельности. Именно к древностям (византийским, греческим, русским) он направлял свои незаурядные способности, свой талант и усердие.

После окончания университета молодого талантливого приват-доцента направили для изучения рукописей и работы в библиотеках Европы. Поездка, которую совершил В.М. Истрин в 1894 году, была для него успешной и плодотворной. Так, он пишет: «Вторая половина 1894 года была употреблена мною почти исключительно на занятия в библиотеках. Я посетил библиотеки Белграда, Софии, Филиппополя, Афонских монастырей и Праги. Заниматься старою славяно-русской литературой в означенных местах довольно затруднительно вследствие отсутствия необходимых пособий. Русские периодические издания получаются большей частью неаккуратно, а в некоторых библиотеках, как, например, белградских – получается их ничтожное количество, а те, которые получаются, находятся далеко не в полном составе. Про монографии и говорить нечего. Конечно, причина двоякая: прежде всего слишком мало лиц, которые бы занимались изучением славянской старины и в частности русской. Во-вторых, вражда славянских народов между собой, в силу которой серб не хочет знать болгарина, болгарин серба, серб – хорвата, и наоборот. Патриотизм – вещь хорошая, но в науке не так даёт себя чувствовать. Что касается собственно русских монографий, то помимо небольшого интереса вообще к работам русских учёных в области славистики, причина отсутствия необходимых пособий лежит в невозможности получить из России какую-либо книгу».

Кроме славянских стран, В.М. Истрин побывал в Италии, некоторое время жил в монастырях Афона, и дал детальное описание и разбор славянских рукописей, хранящихся в святых обителях. При этом молодой учёный отметил, в частности, что в Пантелеймоновском монастыре хранятся богатые пособия по византиноведению, «в Хиландаре находится список Толковой Палеи», а Зографский монастырь славянскими рукописями «не богат». В.М. Истрин не только скрупулёзно разбирает интересовавшие его рукописи, но также останавливается и на бытовых подробностях. «Небогата библиотека русского Афонского Андреевского скита, – пишет он, – да и многое из того, что там находится, совершенно испортил покойный архимандрит Иосиф, вымазав прокипячённым маслом рукописи и книги: некоторые рукописи совершенно пропали, особенно бумажные».

Очень интересны «афонские сюжеты», где В.М. Истрин выступает не только как учёный, а скорее как писатель-историк или романист. И действительно, атмосфера и события, окружавшие его, стоили того. Так, например, он пишет: «Успешности занятий в афонских монастырях мешало отсутствие самых необходимых книг: турецкое правительство не пропускает ни одной книги, а особенно славянских, русский же посол в Салониках отказался оказать содействие в пересылке книг на Афон под предлогом, что консульства не могут принимать на себя получение и пересылку посылок «частных лиц». Что касается собственно афонских монастырей, то я не был допущен к занятиям в лавре св. Афанасия и в монастыре св. Павла, хотя последний и содержится, главным образом, на средства, идущие из России. Тем большую благодарность я должен высказать управителям Ватопедского и Иверского монастырей, которые с полной готовностью предоставили свои богатые библиотеки для занятий, оказывая в то же время самое лучшее гостеприимство».

Рассказывая в отчёте о трудностях, с которыми ему пришлось столкнуться, В.М. Истрин пишет: «Во время моего посещения Ватопеда там был библиотекарем иеромонах Евгений, старик, несмотря на некоторые странности, хорошо понимающий дело и дававший пользоваться каталогом. Во второй же мой приезд там был библиотекарем уже другой, молодой монах, и несмотря на любезность архимандрита Хрисанфа, заниматься было уже не так удобно, ибо каталог стал уже недоступен. Молодой библиотекарь на мою просьбу дать мне каталог, отвечал, что каталога у них нет, а пусть я скажу, что мне нужно, и он принесёт. Когда я ему возразил, что каталог у них есть и что я сам год тому назад пользовался им, он с беззастенчивостью сказал мне, что каталог у них действительно был, но его куда-то взяли, а теперь его нет. Конечно, это была ложь, но приходилось ему верить, тем более, что он меня в библиотеку не повёл, как делал иеромонах Евгений. К счастью, у меня оставались записанными некоторые номера рукописей, которые я и просил принести. Вообще при посещении Афонских библиотек нашему брату необходимо вооружиться большим терпением и помнить, что во многих случаях доступ в библиотеку зависит он простого случая. Я уже упомянул, что не был допущен в библиотеку Лавры св. Афанасия. Впоследствии оказалось, что месяцем после я, может быть, и получил бы туда доступ. Дело в том, что в то время, когда я туда приехал, в монастыре находился главный воротила монастыря, а пожалуй, и всего Афона, архимандрит Александр. Этот гордый и грубый болгарин слишком ревниво относится к своей библиотеке. На моё несчастье он был как раз в монастыре, когда я туда прибыл. На другой день по прибытии я отправился к нему представляться. После обыкновенного приветствия он спросил, что мне нужно. Я ему перечислил то, что желал бы найти в их библиотеке. «У нас этого нет», – сказал он. Я возразил ему, что пусть он дозволит мне порыться в библиотеке: может быть попадётся под руки что-нибудь такое, что может пригодиться впоследствии. Как на пример я указал, что в Иверском монастыре мне попался хороший список сказания об Александре Македонском, на что я особенно не рассчитывал. О. Александр смиловался и повёл меня в библиотеку. В библиотеке, которая поразила меня своей величиной, я увидел на столе рукописный каталог и бросился его просматривать. Арх. Александр ушёл, оставив меня с послушником. Минут через пять этот послушник приглашает меня выйти из библиотеки. Я стал возражать ему, но он сказал, что так приказал о. Александр, ибо библиотекаря в настоящее время нет в монастыре и со мной некому заниматься. Я должен был уйти из библиотеки, в которой находилось несколько тысяч рукописей. Впоследствии оказалось, что сам Александр и был библиотекарем, он же составлял и описание. Но тогда ещё я этого не знал и послал спросить его, когда библиотекарь будет в монастыре, и получил в ответ, что дней через пять-шесть. Тогда я решил отправиться в монастырь св. Павла, пробыть там это время и потом опять вернуться в Лавру. Я послал послушника к о. Александру просить у него позволения приехать опять дней через пять-шесть, тогда, когда будет там и библиотекарь, но от него пришёл ответ, что библиотекарь раньше как через две недели не будет в монастыре. Тогда я понял, что библиотека для меня закрыта, и так как я уже третий день проживал в монастыре, то мне ничего более не оставалось, как уехать. Я отправился в монастырь св. Павла. Но неудача постигла меня и здесь. Уже привратник не хотел пускать в монастырь, говоря, что нет места для ночлега, так что пришлось врываться почти силою. Я приехал туда рано утром, но игумена не оказалось в монастыре, а без него мне ничего не могли сделать, ибо у него были ключи от библиотеки. Пришлось сидеть целый день без дела. Вечером приехал игумен, и я послал ему свою патриаршую грамоту и ждал, что меня по обыкновению позовут к нему. Но этого не случилось. На другой день утром я узнал, что игумен опять уехал, не распорядившись относительно меня. Пришлось опять провести день томительного ожидания. В этот день случилось одно обстоятельство, подобное которому на Афоне трудно встретить. В первый день, когда игумена не было дома, мне принесли обед и ужин, состоящий из одного вареного риса. На другой день пришло время обеда, но мне уже ничего не подали. К вечеру ко мне в комнату заявился турок, солдат из Кареи, которого поставили, очевидно, ко мне на ночлег. Турок знал по-болгарски пять-шесть слов, и потому наш разговор быстро истощился, и нам ничего не оставалось, как молча смотреть друг на друга. Когда наступило время вечерней трапезы, явился послушник, накрыл стол, поставил один прибор и тарелку риса с рыбой, графинчик вина и ушёл, не сказав ни слова. Я со своим товарищем остался в недоумении: никто не знал, для кого накрыт стол. Долгое время мы сидели, не говоря ни слова, ожидая, что или подадут другой прибор, или пригласят одного из нас приступить. Наконец, я стал думать, что накрыли, наверное, для меня: «Вчера, – думал я, – давали мне есть, значит, хотят дать и сегодня; если не дали днём, то, быть может, позабыли, а теперь к вечеру вернулся игумен, и потому вспомнили». Подумав так, я решился сесть за стол, но едва лишь я успел налить стакан вина, разрезать хлеб и воткнуть вилку в рис, как явился прислужник и заявил, что трапеза приготовлена не для меня, а для турка. Я должен был уступить место своему сотоварищу. Потрапезовав, турок ушёл, а служка убрал со стола. На следующий день игумен был в монастыре и я, прождав напрасно утром, в полдень отправился к нему и стал просить впустить меня в библиотеку. Игумен отозвался, что у них нет книг, а вон де в соседнем монастыре их много. Я ему возразил, что незадолго до меня занимался у них один мой земляк, и я слышал, что рукописей, особенно славянских, у них немало. Тогда он стал говорить, что у них нет никого, кто бы ввёл меня в библиотеку, что они все заняты, и вдруг ушёл, не сказав мне ничего определённого. Я возвратился в своё помещение, но прождав ещё несколько часов, решился опять идти к нему. На этот раз игумен встретил меня сурово. Опять начались те же отговорки, что они все заняты, что некому со мной сидеть и т.п. Я объяснил ему, что я не могу, конечно, отрывать их от дела, но что я уже третий день сижу в монастыре и прошу теперь только хотя бы посмотреть мельком на библиотеку, и просил, не может ли он дозволить сделать это сегодня. Но на это последовал такой ответ: ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. После такого ответа мне ничего больше не оставалось, как уехать.

Что касается до содействия русских заграничных властей на Востоке, я припоминаю один случай. Работая в Венеции в библиотеке св. Марка в рукописном отделении я обратился к библиотекарю с просьбой дать мне одну книгу на дом. Библиотекарь сказал, что это можно, но нужно сходить сначала к своему консулу и просить его засвидетельствовать мою личность на специальном бланке. Взявши бланк, я отправился к нашему консулу, которому объяснил цель моего прихода и просил дать мне удостоверение. Каково же было мое удивление, когда г-н консул сказал мне: «Нет, я не даю таких удостоверений». «Почему же?» – спросил я. «Знаете ли? – сказал консул, – я вас не знаю, вы можете уехать, не возвратив книги, а с меня взыщут». Не ожидав такого откровенного объяснения, я в замешательстве возразил, что может быть подобные случаи и бывают, но что в данном случае я прошу не как частный человек, но как командированный министерством, на что он может быть покоен. «Да, – сказал тогда консул, – но министерство мне не прислало бумаги о вашей командировке». Я сказал ему, что я имею такую бумагу, и хотел было показать её, но он перебил меня, сказав: «Да, может быть, вы и действительно командированы министерством, но если вы не возвратите книги, то ведь не с министерства стребуют деньги, а с меня же. Нет, я не могу дать вам никакого удостоверения!» С тем он и отпустил меня, похвалив, впрочем, меня на прощание за то, что я русский и православный, и высказал удовольствие видеть соотечественника на чужой стороне. Когда я со стыдом рассказал свой разговор с г-ном консулом библиотекарю, последний с усмешкой сказал: «Плохого же мнения ваш консул о своих соотечественниках!» Подобный случай, хотя и единственный за всё время моего пребывания за границей, заставляет примиряться с беспомощностью при занятиях на Востоке. Подобного рода неудобства с лихвою вознаграждаются, если после этого попадешь в славянские земли – Сербию или Болгарию. Заниматься там трудно за отсутствием необходимых пособий, но зато, что есть, всё всегда бывает доступно».

Поездка с научными целями, изучение многочисленных рукописей в редких библиотеках, архивах, монастырских собраниях дали богатый, достоверный и новый материал в исследуемой учёным области. Так что через несколько лет, в 1897 году, за диссертацию «Откровение Мефодия Патарского и апокрифические видения Даниила в византийской и славяно-русской литературах» он получил учёную степень доктора. Этот труд В.М. Истрина («члена-соревнователя», как было указано в содержании) был помещён на страницах авторитетного издания – «Чтений в Императорском Обществе истории и древностей российских» и вызвал интерес не только у специалистов, отметивших скрупулёзное исследование различных редакций текста.

Императорский Новороссийский университет В 1890-е годы В.М. Истрин публикует несколько исследований важных памятников древнерусской письменности, раскрывающих генеалогию текста, время его создания и характер заимствований. Среди них «Сказание об Индейском царстве» (1895), «Замечания о составе Толковой Палеи» (1897, 1898). Его продолжают интересовать русская хронография и древнегреческие церковные канонические и апокрифические сказания: «Хронограф Ипатского списка летописи под 1114 годом», «Новый сборник ветхозаветных апокрифов» (1898), «Греческие списки завещания Соломона» (1898), «Хронографы в русской литературе» (1898), «Новые издания греческих апокрифов (1899), «К вопросу о славяно-русских редакциях Первоевангелия Иакова» (1900) и другие. Учёный проникает не только в текстовую структуру памятника, но и стремится показать древний мир как бы глазами современника путём проникновения в самый дух эпохи. А.Н. Веселовский в рецензии на первые исследования В.М. Истрина отозвался так: «По богатству нового материала и по качеству критических приёмов труды г. Истрина представляют собой явление почтенное, несомненно заслуживающее премии».

С 16 сентября 1897 года В.М. Истрин работал в Императорском Новороссийском университете, куда он был назначен экстраординарным, а затем ординарным профессором по кафедре русского языка и словесности. При нём заметно оживилась научная жизнь вуза. С 1904 года учёный состоял председателем историко-филологического Общества при Новороссийском университете и его византийско-славянского отделения. Университет располагался в Одессе, и в распоряжении учёного была богатая библиотека с её рукописными фондами. Там он опубликовал текст и исследования первых двух книг «Хроники» Иоанна Малалы, изучал греческие списки «Хроники» Георгия Амартола, «начал со своими учениками работу по подготовке к изданию славянского текста этого памятника». Он впервые исследовал ранее неизвестный перевод «Хроники» Георгия Синкеллы. В.М. Истрина интересовали не только переводные памятники древнерусской письменности, но также оригинальные. В Одессе, в частности, В.М. Истрин издаёт «Апокрифическое мучение Никиты» (1902).

В Одессе учёный читал историю древней и новой русской литературы, историю русского языка, специальные курсы – «Обзор главнейших переводных памятников древнерусской письменности», «Обзор новейших исследований по вопросам древнерусской литературы». В Новороссийском университете он прослужил 10 лет – с 1897 по 1907 год. Многим запомнилась речь В.М. Истрина, произнесённая на торжественном собрании Новороссийского университета и городского управления в день столетия со дня рождения А.С. Пушкина. Вот фрагмент выступления учёного: «Приобщая к процессу всемирной истории, воспринимая все данные европейской культуры, и Россия вместе с другими вносит и будет вносить свою долю участия в развитии человечности, в его стремлении идти по пути материального, умственного и нравственного усовершенствования. Но, работая прежде всего для своего дома, русский человек тем самым крепче привязывается к нему и тем сильнее вырабатывает в себе самосознание. Чествуемый ныне поэт сказал: «Независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и над бурями судьбы». Но самоуважение народа, как и отдельной личности, основывается на самосознании. И если Пушкин был одним из главнейших виновников нашего самосознания, то нынешний день есть по преимуществу день русского человека». И далее: «Пусть же гений Пушкина будет витать над нашей словесностью светлым гением, побуждая нас среди «житейского волненья» освежаться «чистыми звуками» поэзии и от низменной житейской прозы возноситься к созерцанию художественной красоты!»

В Одессе В.М. Истрин познакомился со своей будущей женой – Евгенией Самсоновной Кузьменко (Истриной), и в 1906 году они обвенчались. Его жена обладала незаурядными способностями: родившись в Одессе в рабоче-крестьянской семье, она уже с 13 лет давала частные уроки, окончила городскую гимназию с золотой медалью, некоторое время работала преподавателем русского языка, а позднее окончила Высшие женские курсы в Санкт-Петербурге. В Одессе она слушала лекции известного профессора-слависта А.И. Томсона, в столице – знаменитых А.И. Бодуэна де Куртенэ и А.А. Шахматова. Её перу принадлежат крупное исследование по языку Синодального списка 1-й Новгородской летописи, работы по истории русского языка, редактирование и издание трудов А.А. Шахматова, много занималась она и словарной работой. За заслуги перед отечественной наукой, большую преподавательскую деятельность в 1943 году её избрали членом-корреспондентом АН СССР по Отделению литературы и языка. Е.С. Истрина была первой «академической» дамой в довольно консервативном мужском окружении.

В 1902 году В.М. Истрина избирают членом-корреспондентом Императорской Академии наук. Он выступает с публичными лекциями в университетах России, ведёт большую преподавательскую и исследовательскую работу, участвует в заседаниях Славянской комиссии Императорского Московского археологического общества. Одесское десятилетие жизни В.М. Истрина закончилось его избранием в 1907 году ординарным академиком (действительным членом) по Отделению русского языка и словесности Императорской Академии наук. С этого времени он живёт в Санкт-Петербурге.

Многие годы, помимо научной деятельности, учёный занимался преподаванием. Как профессор он не только читал лекции, но и выступал в качестве инспектора, проверяющего качество и уровень преподавания литературы в гимназиях, давал советы и рекомендации по вопросам обучения и воспитания молодёжи. Так, анализируя «Новую программу курса русской словесности в среднеучебных заведениях» он пишет: «Два слова о способе пересказа древнерусских произведений. Не знаю, как посмотрят «педагоги-специалисты», но мне кажется, что надо держаться чего-нибудь одного: или пересказывать всё содержание памятника современным языком, или читать его в подлиннике». Или там же: «Идеального учебника по русской словесности я не могу себе и представить, и преподавателю должен быть предоставлен простор выбора: пусть каждый следует тому, какой ближе к его симпатиям. Но составить учебник, настоящий учебник, нелегко. Особенно трудно составить учебник по истории древнерусской литературы, где необходимо быть в некоторых областях и специалистом. Я полагаю, что центр тяжести изучения русской литературы должен лежать на XIX веке, и потому, со своей стороны, я находил бы желательным, чтобы учебник по древней русской литературе был краток, но точен. Все лишние фразы, все пересказы содержания должны быть удалены и заменяться примерами в хрестоматии: будет время у учителя – он с учениками прочитает; не будет – он так или иначе обойдётся. Но необходимо, чтобы рядом с таким учебником автор издал нечто вроде исторической хрестоматии, хотя бы компилятивной, чтобы преподаватель мог точнее уяснить себе то, что в учебнике может быть изложено в кратких словах».

Другой важной областью его интересов, в которой он сделал оригинальные открытия и находки и обнаружил недюжинный талант архивиста-исследователя, была новейшая русская литература XIX века. В.М. Истрин выступает здесь и как теоретик, и как исследователь, и как рецензент. Учёный осознавал, что многие попытки строить историческое древо родной словесности оказывались не всегда удачными потому, что не имели чёткой программы, методологически и научно обоснованной. Он пишет: «Мы видим, как волнообразно идет разработка истории русской литературы: широта постановки чередуется с господством узкой специализации, и только лишь в последнее время чувствуется возможность соединить то и другое вместе, или, точнее сказать, — воспользоваться плодами предшествующих специальных работ для новой широкой постановки вопроса. Выполнить эту задачу значит дать высший синтез истории русской литературы. Выполнение этого принадлежит, конечно, будущему». К сожалению, обобщающего труда по теории и методологии литературы, равно как и по истории русской литературы XIX века, В.М. Истрин не создал. Но он сделал всё же немало, давая импульс для дальнейших исследований в этой области.

Содержательны, насыщенны фактами его работы по новейшему периоду русской словесности. Так, в небольшой заметке «День рождения Гоголя» (1909) им рассмотрены версии относительно дня и года рождения писателя: с давних пор считалось, что Н.В. Гоголь родился 19 марта (1809 года). В.М. Истрин приложил к заметке фотографии из метрической книги о рождении писателя и доказал, что датой рождения Н.В. Гоголя является не 19-е, а 20 марта. В.М. Истрин также автор работ по изучению творчества и биографий А.И. Тургенева (1910, 1911,1915), А.С. Кайсарова (1916), В.А. Жуковского (1911) и литературных обществ первой половины столетия. Это статьи: «Русские студенты в Гёттингене в 1802-1804 гг.» (1910), «Дружеское литературное общество в 1801 г.» (1910), «К биографии Жуковского. (По материалам архива братьев Тургеневых) (1911), «Русские путешественники по славянским землям в начале XIX века» (1912), «А.С. Кайсаров, профессор русской словесности, один из младшего Тургеневского кружка» (1916) и отдельное издание книги под редакцией В.М. Истрина «Архив братьев Тургеневых. Путешествие А.И. Тургенева и А.С. Кайсарова по славянским землям в 1804 г.» (1915). Особенно привлекает В.М. Истрина фигура А.С. Кайсарова, преподававшего в Дерптском университете в 1810-е годы. Он фактически пишет первую биографию многими забытого самобытного литератора и учёного, рисуя «облик интеллигентного русского человека эпохи конца XVIII и начала XIX веков».

В.М. Истрин написал ряд выразительных рецензий, которые более похожи на обширные статьи, и тоже посвятил их разбору трудов по русской литературе. В их числе – отзывы о книгах Е.В. Петухова «Русская литература. Исторический обзор главнейших литературных явлений древнего и нового периода» (1911), В.В. Сиповского «Очерки из истории русского романа» (1912). Показателен его анализ книги П.В. Владимирова «Древняя русская литература Киевского периода XI-XIII веков» (Киев, 1900), в котором многое и сейчас звучит современно, в частности, мысль, что «каждая литература должна изучаться из себя самой». Он также считает, что необходима продуманная методология исследования рукописей, где не последнее место принадлежит вопросу об исследовании разных редакций произведений древнерусской книжности. И ещё один важный момент из рецензии: «Нами не должны быть оставляемы без внимания не только памятники, но и самое отношение к ним читателей. Памятник долгое время оставался один, но отношение читателей к нему в различное время было различно».

В дореволюционные годы В.М. Истрин вёл активную общественную деятельность в Академии наук и как председатель Комиссии по изданию памятников древнерусской литературы, и как деятельный участник Словарной комиссии. Наряду с академической деятельностью, во второй половине 1910-х годов учёный публикует ряд статей: «”Суд” в летописных сказаниях о походах русских князей на Царьград» (1916), «Летописные повествования о походах русских князей на Царьград» (1916), «Хроника Георгия Амартола в славяно-русском переводах и связанные с нею памятники» (1917), «Где было переведено Житие Василия Нового?» (1918). В них автор продолжает исследовать структуру древнерусского текста, привлекая для этого богатые языковые данные рукописей. К слову сказать, это не единственные статьи, где учёный «балансирует» между историей литературы, текстологией и лингвистикой. Эти три области постоянно находятся в сфере его внимания. В зависимости от предмета интереса, эпохи и памятника одно выходит на первый план, подвергаясь описанию и тщательному разбору, а другое служит надёжным инструментом, с помощью которого раскрывается содержание и смысл.

Афон. Монастырь святого Пантелеимона Сложные годы революции и гражданской войны В.М. Истрин тяжело переживал. Голод, разруха, бомбёжки – всё это ему довелось увидеть и испытать. Даже «спокойная» жизнь в подмосковном Серпухове, где он пребывал в 1917-1918 годах, порой лишала его надежды на избавление. В письмах к академику А.И. Соболевскому в 1918 году он так описывает своё положение: «Как Вы поживаете и чувствуете себя? Мы пережили немало тревог с 17 по 27 января старого стиля; насчитывают 18 ударов с большими повреждениями стен, окон и крыши. Пришлось спасаться в житных подвалах. Один из наших соседей настолько пострадал, что через несколько дней скончался». И далее: «Оправилась ли Москва после разорения? Как же Вы не уберегли патриаршей ризницы при существовании в наличности патриарха? Были ли Вы у него? Как московские архивы и библиотеки?» Позже в письме А.И. Соболевскому В.М. Истрин пишет: «Очень рад Вашему избавлению, но не знаю, что сказать в утешение, ибо утешаться решительно нечем: всё погибло и погибает. Поедете ли Вы в Петроград? Мы в полном отчаянии – что делать? Вести из Петрограда ужаснейшие: голодная смерть. Но и здесь теперь не лучше: по мнению сведущих людей, в ближайшем будущем и здесь голод. Содержания уже два месяца не присылают. Отовсюду только слышишь: умершим теперь лучше…»

В силу многих обстоятельств научная деятельность В.М. Истрина в 1920-е годы уже не была такой активной. Но как гражданин и учёный он был непоколебим в отстаивании правды. В невероятно сложное для Отделения русского языка и словесности время он (после смерти А.А. Шахматова в 1920 году) занимал должность председателя вплоть до закрытия ОРЯС в 1930 году, а с 1923 года был заместителем председателя Славянской комиссии при ОРЯС. Каким мужеством, самообладанием и стойкостью должен был он обладать! Область изучения памятников старины, славистика были объявлены реакционными. Закрывались многие институты, остальные «реорганизовывались» по единому образцу, где всё меньше места отводилось древностям. Да и сама атмосфера научной и преподавательской деятельности была очень тяжёлой. Самое страшное, что предвидели многие из его коллег и тщетно пытались приостановить, – это уничтожение академических кадров и традиций, разрушения Отделения русского языка и словесности. В 1923 году академики В.М. Истрин и М.Н. Сперанский писали в Докладной записке «В защиту ОРЯС»: «Отделение ясно сознавало свою высокую национальную задачу и быстро оценило всю важность и всё значение своего существования. В настоящее время, когда вот уже шесть лет систематически уничтожается всё русское, всё национальное, разрушаются культурные и духовные ценности тысячелетней русской исторической жизни, когда русское имя вычеркнуто даже из названия Русского государства (СССР), в такое время исключение из списков Академии наук «Русского» Отделения, несомненно, будет встречено в известных сферах с нескрываемой радостью и удовольствием. Гражданский долг, ответственность перед родиной, чувство национальной гордости, одним словом, всё то, что известно под опасным в настоящее время словом «патриотизм», заставляет громко протестовать против новой попытки ещё в одном месте вычеркнуть русское имя… Наш долг – указать власти не недопустимость нанесения такого оскорбления русскому национальному чувству в мирной области наук».

В конце 1920-х годов был принят новый устав Академии наук, и её независимость была полностью уничтожена. В.М. Истрин по-прежнему отчаянно боролся со своими более сильными противниками, выступая против иной, новой «конъюнктуры», для которой наука была лишь своеобразным «прикрытием». Так, в письме П.Н. Сакулину в 1927 году он пишет: «Многоуважаемый Павел Никитич! Я предупреждал Вас, что против нас всегда ведутся интриги, и часто мы бессильны что-нибудь противопоставить. Исконный и заклятый враг II Отделения, непременный секретарь, постоянно делает нам пакости, особенно при выборах новых членов. В прежнее время у нас была защита в Великом Князе, а теперь…» Тогда же, в тяжёлые для науки времена, он находит возможным помогать своим коллегам, поддерживая их изыскания и экспедиционную деятельность. В письме А.М. Селищеву В.М. Истрин сообщает: «Многоуважаемый Афанасий Матвеевич! Отделение ассигновало Вам на поездку в Сибирь 100 тысяч. Но получить их Вам, по теперешним советским мудрым правилам, пожалуй, будет более чем затруднительно. Не будет удивительным, если получите их уже осенью. Мы бессильны ускорить».

И всё же в эти годы учёный выпустил ряд трудов: мемориальные статьи памяти А.А. Шахматова (1920), И.С. Пальмова (1920), «Методологическое значение работ А.Н. Веселовского» (1921), «Памяти И.В. Ягича» (1923). Он по-прежнему ведёт обширную переписку с известными учёными (в разные годы это были В.Ф. Миллер, А.Е. Грузинский, А.А. Шахматов, Вс.И. Срезневский, П.К. Симони, Д.Н. Ушаков и другие), обсуждает многочисленные научные проблемы, общественные вопросы. Благодаря его усилиям не прекращается работа по подготовке сборника памяти А.Н. Веселовского. Он продолжал также заниматься изданием и исследованием рукописей. Наиболее значительными трудами стали: «Книгы временныя и образныя Георгия Мниха. Хроника Георгия Амартола в древнем славяно-русском переводе» в 3-х томах (1920, 1922, 1930), учебник «Очерк истории древнерусской литературы домосковского периода (XI-XIII вв.)» (1922), несколько статей: «Замечания о начале русского летописания» (1921, 1922), «Иудейская война Иосифа Флавия в древнем славяно-русском переводе» (1922), «Толковая Палея и Хроника Георгия Амартола. Откровение Мефодия Патарского и Летопись. Договоры русских с греками X века» (1924). В 1930-е годы он уже почти ничего не публиковал, а последняя его работа (по данным полной библиографии) издана в 1934 году.

В последние годы жизни В.М. Истрин тяжело болел, но не прекращал исследовательской деятельности. Наступили новые, ещё более страшные времена гонений на науку… Многие его соратники оказались в застенках ГУЛАГа и погибли там, другие испытали на себе горькую ношу тяжелейших испытаний, унижений, наконец, война, до которой В.М. Истрину дожить не пришлось. Академик Императорской Академии наук (а затем – Российской академии наук и Академии наук СССР) Василий Михайлович Истрин скончался в Ленинграде 19 апреля 1937 года на 73-м году жизни. Похоронен он был на Смоленском православном кладбище.

В.М. Истрин был человеком очень широкого научного кругозора – текстолог, лингвист, палеограф, литературовед, славист, знаток древних языков, издатель и комментатор памятников письменности. Будучи воспитанником Московского университета, он слушал лекции талантливейших представителей отечественной науки – Н.С. Тихонравова, Ф.Ф. Фортунатова, Ф.Е. Корша, ему были близки исследования В.И. Григоровича, П.С. Билярского, И.В. Ягича, А.И. Соболевского, А.А. Шахматова. Вся эта славная когорта филологов-славистов никогда не замыкалась на сугубо личных мотивах, ими двигали благородные общественные цели. Таков был и В.М. Истрин – человек колоссальных знаний, тонкой интуиции, большого исследовательского таланта, чьи идеи и книги до сих пор не утратили теоретического значения и практического смысла.
«Если бы теперь открылась возможность радикально преобразовать школу, то вряд ли можно ожидать быстрых и разительных успехов. Прежде всего, взгляды на реформы школы так разнообразны и защитники той или другой школы так между собой не сходятся, что всё дело реформы свелось бы к тому, в чьих руках в данный момент очутилась бы власть. Практика, однако, показала, что такой способ проведения реформ не состоятелен. Поэтому и надежда на какую-то радикальную реформу школы есть надежда несостоятельная. Одно должно признать несомненным, что дело преподавания, как дело живое, требует со стороны преподавателя постоянного к нему интереса и постоянного самоусовершенствования, а то и другое возможно только при достаточной свободе в своих действиях, при достаточном досуге, необходимом для самоусовершенствования, и при достаточном материальном обеспечении, дающем ему возможность пользоваться тем и другим».

В.М. Истрин


Надгробие входит в Перечень объектов исторического и культурного наследия федерального (общероссийского) значения, находящихся в г.Санкт-Петербурге
(утв. постановлением Правительства РФ от 10 июля 2001 г. N 527)
Могила В.М. Истрина