Главная страница Гостевая книга Ссылки на сайты близкой тематики E-mail
 

ЛИХТЕНШТАДТ-МАЗИН Владимир Осипович (1882-1919)

В.О. Лихтенштадт-Мазин Русский революционер Владимир Осипович (Иосифович) Лихтенштадт (партийный псевдоним – Фёдор Мазин) родился 16 (28) декабря 1882 года в обеспеченной образованной еврейской семье. Его отец – Иосиф Моисеевич Лихтенштадт (1842-1896), был известным литератором и судебным деятелем, статским советником, мать – Марина Львовна Лихтенштадт (урождённая Гросман, 1857-1937) – переводчиком французской литературы.

Владимир получил хорошее образование и намного больше интересовался наукой, чем революционными процессами. Он окончил математический факультет Петербургского университета, изучал также химию и философию в Лейпцигском университете в Германии. Тогда же он начал заниматься литературным трудом, в 1901 году в издательстве М.О. Вольфа он выпустил перевод книги Альфонса Доде «Маленький человек (История одного ребёнка)»; в том же году вышли его «Заметки о жизни». Всё изменилось в начале первой русской революции 1905-1907 годов. Во время событий Кровавого воскресенья 9 (22) января 1905 года в Петербурге В.О. Лихтенштадт стал свидетелем разгона мирного шествия рабочих. По просьбе писательницы Л.Я. Гуревич он распечатал на множительном аппарате составленный ей бюллетень с описанием событий дня. Этот текст вместе с Рабочей петицией и воззваниями Георгия Гапона нелегально распространялся по всей России. Под впечатлением событий 9 января Владимир обратился к активной революционной деятельности, решил изучать химию взрывов.

В марте 1905 года В.О. Лихтенштадт женился на Марии Михайловне Звягиной (1886-1942), которая была в следующем году арестована вместе с ним и освобождена через год после следствия. Мария Звягина была близкой подругой поэтессы Е.И. Дмитриевой, Максимилиана Волошина, Николая Гумилёва. Вторым браком (1914) она была замужем за врачом-терапевтом и инфекционистом М.Д. Тушинским (впоследствии академиком АМН СССР). В.О. Лихтенштадт состоял в переписке с М.М. Звягиной как во время заключения, так и после освобождения (последнее письмо было отправлено ей перед расстрелом).

В 1905-1906 годах В.О. Лихтенштадт примыкал к эсерам-максималистам, стремившимся ко «всеобщей» социальной революции, работал в лаборатории по изготовлению бомб, где пригодились его знания химии, полученные в университете. Он очень быстро стал одним из лидеров технической группы эсеров-максималистов. Во время подготовки покушения на председателя Совета Министров П.А. Столыпина В.О. Лихтенштадт работал в динамитной мастерской большевистской «Боевой технической группы» Леонида Красина, которая была оборудована в московской квартире Алексея Пешкова (Горького), и лично изготовил взрывные снаряды. Именно Лихтенштадт 12 (25) августа 1906 года доставил бомбы трём своим товарищам, которые, переодевшись офицерами, бросили их на казённой даче П.А. Столыпина на Аптекарском острове. В результате мощного взрыва во время приёма посетителей на даче Столыпина 27 человек погибли на месте, 33 были тяжело ранены, ещё трое потом скончались. Сам П.А. Столыпин не пострадал.

15 октября 1906 года В.О. Лихтенштадт был арестован вместе с матерью и женой на своей даче в Лесном по делу о покушении на Столыпина. Мать и жена были вскоре отпущены за недостаточностью улик. Лихтенштадт признал свою принадлежность к “максималистам”, изготовление им снарядов для взрыва дачи П.А. Столыпина, а также для ограбления казначея Санкт-Петербургской таможни при перевозке им крупной суммы денег в Государственный банк, произошедшего в Фонарном переулке 14 (27) октября 1906 года. В.О. Лихтенштадт признался в том, что вынес с квартиры, куда были доставлены похищенные максималистами деньги, некоторую их часть, но отказался указать место, куда он их отнёс. Во время следствия он находился в Петропавловской крепости, занимался литературными переводами. Дело «сына статского советника бывшего студента Петербургского университета Владимира Лихтенштадта, обвинявшегося в пособничестве производству взрыва на Аптекарском острове» слушалось 21 августа 1907 года в Санкт-Петербургском военно-окружном суде, причём обвиняемый отказался от защиты; 22 августа 1907 года он был приговорён к смертной казни через повешение. На следующий день после оглашения смертного приговора, В.О. Лихтенштадт написал прощальное письмо жене, в котором он цитировал Ницше (“вспоминаю о “смерти вовремя””) и говорил, что надеется провести свои последние часы, перечитывая “Заратустру”.

Вид на фасад дачи Столыпина после взрыва (1907) Вскоре, однако, по решению помощника командующего войсками гвардии и Петербургского военного округа генерала М.А. Газенкампфа он был помилован, смертная казнь ему была заменена бессрочной каторгой. В течение 11 лет Лихтенштадт находился в заключении в тюрьме Шлиссельбургской крепости; некоторое время он содержался в одной камере вместе с грузинским большевиком Серго Орджоникидзе, который спустя годы стал одним из организаторов советской индустрии. В тюрьме Лихтенштадт изучал труды К.Маркса, занимался переводами с французского и немецкого языков. В числе прочих работ в его переводах были опубликованы «Искания рая» Шарля Бодлера (“Le Paradis Artificies” – “Искусственный рай”, 1908), первые русские переводы книг «Пол и характер» Отто Вейнингера (1908-1909, издательство "Посев") и «Единственный и его достояние» Макса Штирнера (1906 и 1910). Кроме того, он написал пьесу «Мечты и жизнь», посвящённую событиям первой русской революции. Из Шлиссельбургской крепости В.О. Лихтенштадт был освобождён во время Февральской революции 1917 года. Нужно отметить, что в день своего выхода из тюрьмы В.О. Лихтенштадт принял на себя, вместе с анархистом Иустином Жуком, управление городом Шлиссельбургом. Когда другой бывший каторжник, его друг, которого он очень любил, погиб в бою, Лихтенштадт в память о нём взял псевдонимом его фамилию и стал называться Мазиным.

Известную книгу Вейнингера «Пол и характер» В.О. Лихтенштадт  переводил в сложных условиях тюремного заключения, текст перевода нуждался в редактировании, которое было поручено издательством “Посев” Акиму Волынскому. Во вступлении “От редактора” Волынский демонстрировал солидарность с молодым узником-террористом: “Я чувствую потребность мысленно пожать руку переводчику, оказавшему мне честь доверием к моему редакторскому труду”. Первый тираж “посевовского” издания (3 тыс. экземпляров) по цене 3 рубля за книгу появился  в  магазинах  в  августе 1908 года и быстро разошёлся. К февралю 1909 года был напечатан второй тираж в 5 тыс. экземпляров, однако одновременно магазины получили издание “Пола и характера”, подготовленное московской издательской фирмой “Сфинкс”. Издание “Сфинкса”, перевод для которого был выполнен С.Прессом, было отпечатано  в  количестве 10 тыс. экземпляров и стоило вдвое дешевле издания “Посева” – 1 рубль 50 копеек. Появление дешёвого конкурирующего издания имело негативные последствия для сбыта перевода Лихтенштадта – Волынского. Кроме того, обнаружилось, что в переводе “Сфинкса” использовался перевод Лихтенштадта из издания “Посева”. По просьбе матери В.О. Лихтенштадта молодой литератор Иосиф Ашкинази предпринял сличение переводов и доложил результаты своего расследования Русскому обществу книгопродавцев и издателей, которые признали факт использования “Сфинксом” перевода Лихтенштадта доказанным. В опубликованной резолюции Общество охарактеризовало случившееся как “недопустимое и крайне прискорбное явление в русском книжном деле”. Расследование и публикация резолюции выглядели актом солидарности с переводчиком-политкаторжанином и созвучны желанию Волынского “мысленно пожать руку переводчику”. Добавим, что в газетах рецензировался только перевод Лихтенштадта, а Чуковский и Гиппиус особо отметили его преимущества.

После освобождения В.О. Лихтенштадт, сделавшись марксистом, примкнул к меньшевикам, его письма к бывшей (к тому времени) жене, написанные после освобождения, сочетают политический анализ развития событий в Петрограде с философским самоанализом. Примкнув к “правым меньшевикам”, Лихтенштадт занялся культурно-политической работой, с тревогой следил за большевистской угрозой – он был убеждён, что большевики ведут страну в “бездну”. 21 мая 1917 года он пишет, что главный порок большевистских лидеров – в том, что они не видят трагедии, совершающейся в стране: “Истинный трагический герой сознательно идёт на гибель, и гибнет, ценою жизни спасая более дорогие ценности”. В июне 1917 года В.О. Лихтенштадт был послан на фронт с подарками от петроградских рабочих, потом недолгое время работал в "Ульяновке", детской колонии под Петроградом. 25 октября 1917 года, в день вооружённого восстания, В.О. Лихтенштадт был в Смольном. В течение следующего года его отношение к большевикам постепенно менялось, и после революции в Германии он переживает крутой мировоззренческий перелом. Он принимает решение стать “солдатом большевизма”, чтобы “искупить” неприятие большевистского переворота – свою “главную ошибку” и в июне 1919 года вступает в РКП (б). По характеристике современников, у него “были замыслы великих книг в голове, душа учёного, детское простодушие перед лицом зла, минимальные потребности”. Спустя одиннадцать лет он встретил свою подругу, вновь разлученную с ним южным фронтом. «С издержками революции, - любил он повторять, - нужно бороться действием».

В марте 1919 года в Москве был создан III Интернационал, председателем Исполкома которого по предложению Ленина был назначен Зиновьев. У нового Исполкома ещё не было ни штатов, ни канцелярий. Организацию всех служб Зиновьев поручил В.Л. Кибальчичу (псевд. Виктор Серж), хотя тот и не был членом партии. Через несколько дней Зиновьев сказал ему: «Я нашёл замечательного человека, с которым вы прекрасно сработаетесь»; он оказался прав. «Так я познакомился с Владимиром Осиповичем Мазиным, который незадолго до этого, движимый теми же побуждениями, что и я, вступил в партию, - вспоминал В.Л. Кибальчич. – Наша встреча произошла в большом зале Смольного института, где вся мебель состояла лишь из стола и двух стульев; мы сидели друг против друга, одетые достаточно комично. Я носил большую белую баранью папаху, подарок одного казака, и невзрачное пальтецо западного безработного. Мазин, в старом потёртом на локтях синем френче, с трёхдневной щетиной, в старомодных очках с круглой металлической оправой; у него было удлинённое лицо, высокий лоб, землистый от недоедания цвет лица. «Короче говоря, объявил он, мы – Исполком нового Интернационала! Забавно, честное слово!» И на голом столе мы принялись набрасывать эскизы печати, которая была срочно необходима президиуму: великая печать мировой революции, не больше, не меньше! Нам хотелось, чтобы на ней было символическое изображение планеты».

Тогда же, весной 1919 года, В.О. Лихтенштадт принимал участие в организации и выпуске первого номера журнала «Коммунистический интернационал», работал заведующим издательством Коминтерна, был секретарём Г.Е. Зиновьева по делам Интернационала. Об этих днях Виктор Львович Кибальчич писал: “Мы жили среди телефонов, мотаясь по огромному вымершему городу на часто глохнущих автомобилях, реквизируя типографии, подбирая для них персонал, исправляя корректурные листы даже в трамваях, ведя переговоры с Совнархозом о шпагате, с типографией Государственного Банка о бумаге, спеша в ЧК или в пригородные тюрьмы, как только нам сообщали о каких-нибудь злоупотреблениях, и всё это каждый день, по вечерам же происходили совещания с Зиновьевым. Функционеры высокого ранга, мы жили вместе с важнейшими партийными деятелями в гостинице «Астория», первом Доме Советов, под защитой пулемётов, установленных на первом этаже. На чёрном рынке я приобрёл кавалерийскую бекешу на меху и в ней, очищенной от вшей, стал выглядеть прилично. Для наших сотрудников мы нашли в бывшем посольстве Австро-Венгрии униформу габсбургских офицеров, сделанную из тонкого драпа и в хорошем состоянии. Мы пользовались большими привилегиями, хотя буржуазия, лишённая собственности, жила намного лучше. В столовой Исполкома Северной Коммуны мы каждый день ели мясной суп и часто конину, слегка подпорченную, но сытную. Там обычно столовались Зиновьев, Евдокимов из ЦК, Зорин из Петроградского комитета, Бакаев, председатель ЧК, иногда Елена Стасова, секретарь Центрального Комитета, и Сталин, почти никому в ту пору не известный. Мучаясь, сомневаясь и вновь обретая веру, мы оставались друзьями, вместе переживая моменты, когда служебные обязанности заставляли нас вникать в проблемы власти, террора, централизации, марксизма и ереси. К ереси мы оба были весьма склонны: я только начинал приобщаться к марксизму, Мазин же пришёл к нему своим путём, на каторге. Старый анархо-коммунистический базис сочетался в нём с аскетическим темпераментом”.

Шлиссельбург В августе 1919 года В.О. Лихтенштадт вступил добровольцем в Красную Армию, он был назначен комиссаром штаба 6-й стрелковой дивизии 7-й армии на Ямбургском фронте. Объясняя своё решение идти в Красную Армию, он писал: “Общее и личное совпало – это такое редкое счастье – надо жить, можно жить, борясь за что-то огромное, необъятное, почти космическое – таких моментов так мало в истории! Пусть мы погибнем <...> – мы прожили хоть минуту так ярко, как не жил никто до нас, как сотни лет не будут жить никто после нас...” “Уходить <...> к жизни”, “спасаться через борьбу” – с такими словами Лихтенштадт вступает в Красную Армию с просьбой послать его комиссаром на фронт.

Вот как писал о последних днях жизни В.О. Лихтенштадта В.Л. Кибальчич: “Мой друг Мазин (Лихтенштадт) ушёл на фронт после нашего совместного обращения к Зиновьеву: «Фронт повсюду». Зиновьев возразил: «В лесах и болотах вы погибнете быстро и бессмысленно. Там нужны люди, более приспособленные к войне, чем вы, и их хватает». Мазин настоял на своём. После он сказал мне, что положение катастрофическое, наше дело, очевидно, проиграно, и нет никакого смысла в том, чтобы прожить ещё несколько месяцев, выполняя к тому же ставшую бессмысленной организационную, издательскую и прочую работу; что в эпоху, когда столько людей бесцельно умирают в глуши, ему противны канцелярии Смольного, комитеты, печатная бумага, гостиница «Астория». Я парировал, что следует держаться до конца, жить и не рисковать без крайней необходимости, всегда останется время умереть, расстреляв последние патроны. (Я сам вернулся из командировки, практически смертельной. У меня не осталось ни страха, ни боязни показать его; зато появилось достаточно причин жить, чтобы продолжать борьбу, так что даже самое здоровое донкихотство стало казаться мне бессмысленным; я был уверен, что этому рассеянному близорукому интеллигенту не суждено провоевать более двух недель). Мазин (Лихтенштадт) воевал немного дольше. Без сомнения, желая спасти, Зиновьев назначил его комиссаром 6-й дивизии, которая преграждала путь Юденичу. Дивизия таяла под огнём, распадалась на части; её остатки в беспорядке разбегались. Возмущённый Билл Шатов показал мне письмо Мазина, в котором говорилось: «От 6-й дивизии осталась лишь беспорядочно бегущая толпа, с которой я ничего не могу поделать. Командования больше нет. Я прошу снять с меня мои политические обязанности и дать мне ружьё пехотинца». «Он с ума сошёл! воскликнул Шатов. Если бы все наши комиссары стали такими романтиками, хороши бы мы были! Я пошлю ему матерную телеграмму, есть у меня заветные слова, уверяю вас!» Но я видел беспорядочное бегство и понимал реакцию Мазина. Ни с чем не сравнить вид побеждённой, охваченной паникой армии, которая ощущает вокруг себя предательство, никому более не подчиняется, превращается в стадо обезумевших людей, готовых линчевать любого, кто встанет у них на пути, и бежит, побросав ружья в канавы... Всё это вызывает чувство непоправимого, паника так заразительна, что людям мужественным остаётся лишь покончить самоубийством. В.О. Мазин поступил, как и написал: отказался от командования, подобрал ружьё, собрал маленькую группу коммунистов и попытался остановить одновременно бегство своих и наступление врага. Четверо отчаянных на опушке леса, из которых один ординарец, отказавшийся их покинуть. В одиночку завязали они бой с кавалерией белых и были убиты. Позднее крестьяне показали нам место, где комиссар расстрелял свои последние патроны и погиб. В Петроград привезли четыре обожжённых трупа, из которых один, маленький солдат, убитый ударами прикладов (с пробитым черепом), словно пытался ещё закрыть лицо рукой. Я узнал Мазина по узким ногтям, один бывший каторжник из Шлиссельбурга по зубам. Мы предали его земле на Марсовом поле. (Это произошло после победы, в которую в ту пору никто из нас, кажется, не верил)”.

Так 15 октября 1919 года, в бою под Кипенью, во время наступления Северо-Западной армии генерала Юденича на Петроград погиб В.О. Лихтенштадт-Мазин. Профессиональный революционер, «техник» боевой организации эсеров-максималистов, коммунист, он был похоронен в братской могиле на Марсовом поле (Площади жертв революции) в Петрограде.

В.О. Лихтенштадт был видным революционером, но в истории остался, прежде всего, как переводчик. Посмертно вышел сборник избранных философских эссе Гёте «Гёте: борьба за реалистическое мировоззрение; искания и достижения в области изучения природы и теории познания» (1920), в переводе и с комментариями В.О. Лихтенштадта. Этот сборник был им переведён в период заключения в 1913-1914 годах и включал в себя как переводы из Гёте, так и сопроводительные эссе самого В.Лихтенштадта. Все выполненные им переводы многократно переиздавались. Так, последнее издание “Теории познания” Гёте в переводе В.О. Лихтенштадта вышло в Москве в 2012 году.
“Петроград был спасён 21 октября в битве на Пулковских высотах, в 15 километрах к югу от полуосаждённого города. Поражение обернулось победой, войска Юденича в беспорядке бежали к эстонской границе. После победы я получил последнее письмо Мазина (Лихтенштадта). Он просил меня передать это письмо его жене. «Если посылаешь людей на смерть, писал он, следует погибнуть самому».

В.Л. Кибальчич. “От революции к тоталитаризму: Воспоминания революционера”.


Надгробие входит в Перечень объектов исторического и культурного наследия федерального (общероссийского) значения, находящихся в г.Санкт-Петербурге
(утв. постановлением Правительства РФ от 10 июля 2001 г. N 527)
Могила В.О. Лихтенштадта-Мазина