Главная страница Гостевая книга Ссылки на сайты близкой тематики E-mail
 

ВАХТИН Борис Борисович (1930-1981)

Б.Б. Вахтин Русский советский писатель, переводчик Б.Б. Вахтин родился 30 ноября 1930 года в Ростове-на-Дону. Его отец был журналистом, специальным корреспондентом «Комсомольской правды» в Ростове-на-Дону, в 1935 году погибший в лагере, мать – журналистка, будущая писательница Вера Панова. В 1937 году Борис Вахтин вместе с матерью, старшей сестрой и младшим братом переехал к бабушке, в полтавскую деревню Шишаки. Во время войны с бабушкой и братом пережил оккупацию. Позже В.Ф. Пановой удалось переправить сына в Пермь. В 1947 году Борис Вахтин переехал к матери в Ленинград.

Свою молодость Б.Б. Вахтин, в отличие от большинства друзей, провёл в обстоятельствах довольно благополучных – в том же 1947 году его мать получила первую из трёх своих Сталинских премий, что предполагало определённый комфорт для лауреата и его семьи. Борис Вахтин поступил на китайское отделение Восточного факультета Ленинградского государственного университета, которое окончил в 1954 году. В 1952 году, ещё будучи студентом, он работал в Ленинградском отделении института народов Азии АН СССР, где в 1962-1964 годах заведовал Дальневосточным кабинетом. В 1957 году окончил аспирантуру, учился у академиков Василия Алексеева и Николая Конрада.

Уже к середине 1960-х годов Б.Б. Вахтин стал преуспевающим переводчиком-китаистом, кандидатом филологических наук (1959). Его профессия в тогдашнем Советском Союзе была довольно востребованной: Борис Вахтин стал видным специалистом в области китайской литературы и культуры, переводчиком древнекитайской поэзии, автором нескольких трудов по литературе Древнего Китая и Кореи. Вышли его переводы: “Эпические сказания народов Южного Китая” (1956), сборник лирики «Юэфу» - “Юэфу: Из древних китайских песен” (1959), “Юэфу: Из средневековой китайской лирики” (1964).

В 1950-х годах Б.Б. Вахтин начал писать собственную прозу. Он вошёл в литературу конца 1950-х – начала 1960-х годов свободной, раскованной походкой, без оглядки на официоз и моду. Главное его произведение того времени – «Три повести с тремя эпилогами» - можно рассматривать как своеобразную декларацию независимости не только от норм господствовавшего социалистического реализма, но и от канонов русской классической литературы, на которые в ту пору ориентировалось большинство авторов. Короткие повести, образующие эту трилогию, связаны между собой лишь местом действия – Ленинградом – да несколькими «переходящими» персонажами.

Первая из повестей – «Лётчик Тютчев, испытатель» - экс¬прессивное, насыщенное яркими образами и символикой изображение основного элемента тогдашней городской жизни: многоэтажного дома с примыкающим к нему двором. Герой-рассказчик любит «свою женщину Нонну», описывая собственные переживания и любовный опыт с подкупающей откровенностью. Другие обитатели «нашего дома» тоже связаны между собой перекрёстными любовными отношениями. Актриса Нелли вожделеет к лётчику Тютчеву, который, однако, сохраняет верность своей избраннице, «хрупкой мексиканке в советском подданстве». Художник Циркачёв покоряет сердце своей натурщицы и поклонницы «девочки Веточки». Позже он влюбляется в Нонну и пытается отбить её у рассказчика. От прежней своей возлюбленной он намеревается отделаться, «передав» её простодушному солдату-инвалиду Тимохину. Среди обитателей дома – «наш писатель» Карнаухов, знаменитый борец за мир Мартын Задека и многие другие пёстрые фигурки, «прорва всякого народа числом пятьдесят квартир». Смысловой посыл повести – в столкновении коллективистского и личностного начал. Человеческий мир дома, несмотря на присутствие в нём «выдающихся жителей», предстаёт здесь как органическая целостность, как семья, в которой родовое сходство преобладает над индивидуальными особенностями её членов.

Б.Б. Вахтин. Портрет незнакомца Население дома являет собой, по мысли Вахтина, модель России в миниатюре. Главный герой повести, Фёдор Иванович Тютчев, богатырь, покоритель небес, поборник справедливости, харизматическая личность, служит гарантом единства и внутренней устойчивости этого сообщества, живущего по неписаным правилам коммунального быта и этики. Художник же Циркачёв – пришелец, посторонний в этом тесном мирке – представляет противоположный полюс оппозиции. И дело даже не столько в его тяготении к малопонятным символам и абстракциям. Он явно стремится к личностному самоутверждению, он противопоставляет себя массе дворового «народонаселения».

В повести «Ванька Каин» история жизни, любви и гибели главного героя, предводителя местной шпаны, развёртывается на пересечении двух контекстов: большого города с его отчуждающим влиянием и «русской цивилизации»: «В городе – ни в каком – нет отечества; не обнаруживается. Тут забота не о родной земле, а о родном асфальте. Тут и место для Каина». Каин – порождение всей жестокой российской истории. В лаконичном её конспекте, представленном Вахтиным, всё переплетается: «Родила его толстая баба, сатанина угодница…; вспоила его кровью царевича Дмитрия да полынным настоем, вскормила хлебом, политым слезами, пеленала в невские туманы, баюкала звоном кандальным и стоном земли. А отцами были у Каина худые арестанты и толстые баре, юродивые с Мезени и Мазепы с Украйны, матросы в кожаных куртках, юнкера безусые, кулаки с обрезами и поэты с красными образами, попы и палачи с высшим образованием». Последний «подвиг» Ивана – поджог деревенского дома, в котором он скрывался. После этого следы героя теряются, фигура Каина растворяется в тумане противоречивых версий его конца.

Последняя повесть цикла, «Абакасов – удивлённые глаза», - рассказ о советском «лишнем человеке», интеллигенте, очарованном страннике. Этот впечатлительный и хрупкий человек воспитан среди осколков старой дворянской культуры, он никак не совмещается с окружающей его нормально-пошлой действительностью. Вахтин изображает своего героя в двоящейся перспективе. В плоскости житейско-психологической Абакасов – чудак и неудачник, не знающий жизни и пасующий перед её требованиями. Но в другом плане он – «маленький герой», верный раз и навсегда выбранному пути. Абакасов считает себя облечённым высокой миссией – когда-нибудь в будущем повести человечество к сияющей цели, загадка которой будет открыта только ему. Финал «Абакасова» многозначителен. Встреча с «незаконнорожденным» сыном, плодом пропущенной, неоценённой любви, открывает герою его жизненную недостаточность, недовоплощённость его существования. И Абакасов отвечает поступком экстравагантным, бросающим вызов логике и здравому смыслу: «Ранним-преранним утром, когда мир ещё спит всем миром, на улицу вышел Абакасов, неся под мышкой длинный, как мачта, предмет. <...> Сверху вниз глядели чёрные блестящие атланты Зимнего дворца, обременённые ношей, смотрели укоризненно на человека необременённого. <...> Непреклонно, подняв голову, вышел Абакасов на пустынную площадь и там поставил свою мачту, развернул намотанное на неё знамя и побежал вперёд, неся его над головой как парус. <...> Падал ангел с колонны под тяжестью креста и смотрел, как по растрескавшейся площади, бескрайней, как Тихий океан, как полушарие Земли, бежит со знаменем в руках маленький Абакасов». Характерно, что этот гротескный акт самоутверждения совершается в самом центре города. Успех трилогии Вахтина был потрясающим, а две его лучшие повести – «Лётчика Тютчева» и «Абакасова» сотни людей литературного Ленинграда 1960-1970-х годов знали буквально наизусть.

В 1964 году вместе с писателями Владимиром Марамзиным, Игорем Ефимовым и Владимиром Губиным Б.Б. Вахтин создал литературную группу «Горожане». В декларации этой группы говорилось: «Чтобы пробиться к заросшему сердцу современника, нужна тысяча всяких вещей и ещё свежесть слова. Мы хотим действенности нашего слова, хотим слова живого, творящего мир заново после Бога. Может быть, самое сильное, что нас связывает, - ненависть к пресному языку…» Сергей Довлатов, позднее примкнувший к "Горожанам", назвал Бориса Вахтина "негласным командиром содружества равных". "Мне импонировала в нём чёрточка ленивого барства, - вспоминал потом Довлатов в своей книге «Ремесло». – Его неизменная готовность раскошелиться. То есть буквально – уплатить за всех". Вахтин и его товарищи по группе намеревались вернуть в литературу 1960-х годов гоголевское словесное роскошество, лесковскую затейливость – и буйство языковой экспрессии, характерное для советской прозы 1920-х годов, для творчества Бабеля, Платонова, Олеши. Составленный ими в январе 1965 года одноимённый сборник, к которому Вахтин написал предисловие, был предложен в Ленинградское отделение издательства «Советский писатель». После долгих обсуждений и двух рецензий (положительной А.Розена и резко отрицательной В.Кетлинской) сборник издательством был отвергнут и распространялся в самиздате.

Вахтин не был прирождённым диссидентом. Он стремился по возможности свободно и непринуждённо жить и работать в своей родной стране, хотел обустроить единственно данную ему историческую ситуацию. Он не хотел становиться профессиональным оппозиционером, эмигрантом – внешним или внутренним. Но одновременно он органически не был способен приспосабливаться, умещаться в прокрустовом ложе официоза. В результате в своих произведениях Вахтин прежде всего взывает к ясному и полному видению прошлого, без идеологических туманов и изъятий. На страницах своих повестей и рассказов 1960-х годов он стремится передать экспрессивными художественными средствами и вздыбленную, многоликую советскую действительность послесталинской поры, и драматичный национальный опыт последних столетий. Он жаждет вместить всю полноту россий¬ского бытия в свои сюжетные ходы, в размаши¬стые рассуждения героев, в лукавые авторские отступления.

Параллельно с «Тремя повестями» Б.Б. Вахтин пишет серию коротких рассказов, которую объединяет в цикл «Широка страна моя родная». В 1965 году в альманахе «Молодой Ленинград» выходят два рассказа Б.Б. Вахтина, а потом повесть «Одна абсолютно счастливая деревня» (1965) – 26 эпизодов из жизни русской крестьянки, муж которой погиб на войне. В эпизодах передаётся образ мыслей, свойственный простому народу; при этом комизм диалогов сменяется сюрреалистическими монологами предметов (например, колодца). В этой повести Вахтин переходит от городской тесноты к простору и покою патриархального сельского уклада, к небу, лесу, реке, к непрерывности и круговороту природных процессов. Изображая в пасторальной неторопливой тональности жизнь некоей обобщённой «счастливой деревни», её главных обитателей, Михеева и Полины, писатель размышляет о простейших основах бытия, о первозданной его гармоничности. Вахтин стремится выстроить и обосновать шкалу ценно¬стей, возвышающуюся над суетой повседневности. Характерно, что в описании этой реальности и помина нет о «колхозном строительстве», о подлинных проблемах и трудностях жизни предвоенного периода. Это не требуется – ведь изображаемая деревня не советская и не досоветская. Она – воплощение «платоновской идеи» естественного, здорового, органичного существования на земле, с трудом, любовью, ясными человеческими отношениями.

Борис Вахтин оставался фактически неформальным лидером молодых ленинградских писателей, организовывал литературные выступления, вёл на ленинградском телевидении программу «Русский язык». В 1966 году он был отстранён от работы за высказывания, прозвучавшие во время передачи, посвящённой сохранению традиционных топонимов. Он был близок к правозащитному движению, подписывал обращения в защиту политзаключённых. В 1964 году выступал в поддержку Иосифа Бродского, боролся за его освобождение. Подпись Вахтина, удостоверяющая точность пересказа, стоит под записями из зала суда над Бродским. В 1966 году во время суда над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем Вахтин вёл записи, которые позже использовались в правозащитном бюллетене «Хроника текущих событий», собирал подписи в их защиту. 30 января 1968 года Б.Б. Вахтин участвовал в организации вечера Экспериментального литературного объединения в Доме писателей, с участием И.Бродского, С.Довлатова и других. После этого разгневанное ленинградское партийное руководство инициировало кампанию увольнений и проработок.

В 1967 году Б.Б. Вахтин написал своего рода эссе – «Письма к самому себе», которое никогда не пытался публиковать. Сочинение это, очевидно, предназначалось для сугубо внутреннего пользования, но и внешнему наблюдателю оно многое проясняет. Вахтину были присущи многие интеллигентские убеждения: уважение к «простому человеку», настороженное отношение к власти, вера в особое предназначение и особый путь России, предпочтение коллективизма индивидуализму. При этом он умудрялся избегать крайностей, совмещал веру в свои ценности с терпимостью к другим мнениям. В «Письмах к самому себе» Вахтин, в частности, говорит о раздвоении его собственной личности на «пишущего», органично живущего в мире слов и образов, и «существующего» - обретающегося посреди человеческих связей, житейских и гражданских забот. Так вот, начиная со «Счастливой деревни» «существующий», озабоченный своей общественной позицией и общим благом, стал теснить в Вахтине «пишущего». Этим и объясняется наступившая в его творчестве десятилетняя пауза. В этот период Б.Б. Вахтин продолжал работать как переводчик китайской литературы, преподавать в университете. На эти же годы пришлись и манифестации гражданского мужества Вахтина. В 1974 году его вызывали свидетелем на процессы В.Марамзина и М.Хейфеца, но он отказался давать показания, из-за чего впоследствии (в 1976 и 1978 годах) не смог защитить докторскую диссертацию. В 1975 году, после ареста и эмиграции В.Марамзина, закончился литературный проект «Горожане», которому Вахтин отдал много сил и энергии. Сборник, в который вошли произведения В.Губина. И.Ефимова, В.Марамзина и самого Вахтина («Три повести»), отнюдь не антисоветские, но и не укладывавшиеся в канон соцреализма, был по-тихому удушен в издательских коридорах и кабинетах. В эти же годы Б.Б. Вахтин выступает в качестве автора сценариев нескольких художественных фильмов, в том числе “Найди меня, Лёня!” (1971), “Лавина” (1975), и популярного телефильма “На всю оставшуюся жизнь” (1975) – экранизации романа В.Ф. Пановой «Спутники» - в соавторстве с режиссёром Петром Фоменко.

Б.Б. Вахтин. Так сложилась жизнь моя Только в конце 1970-х годов появляются новые законченные произведения Б.Б. Вахтина. Повесть «Дублёнка», написанную в 1978 году и включённую в диссидентский бесцензурный альманах «Метрополь», можно назвать сатирой на быт и нравы советской и партийной номенклатуры эпохи застоя. Одновременно это дань «незабвенному вралю и несерьёзнейшей личности Николаю Васильевичу Гоголю», как писал Вахтин в тех самых «Письмах к самому себе». Повесть являет собой изящный пересказ мотивов «Шинели» и «Ревизора». Герой повести Филармон Иванович, заурядный и примерный партийный функционер, вдруг, не по своей воле, выламывается из привычного жизненно-служебного порядка с его унылой, добровольно-принудительной регламентированностью. Богатство и непредсказуемость жизни открываются ему в образе молодой поэтессы-авангардистки Лизы, в которую Филармон Иванович влюбляется. А уж затем влюблённым овладевает и более приземлённое, но столь же сильное вожделение: стать обладателем модной дублёнки.

Интересен в повести загадочный персонаж по имени Эрнст Зосимович Бицепс, некая помесь Хлестакова и Калиостро, лицедей и виртуозный делец. Каким-то чудом Бицепс, не имеющий никаких официальных постов и долж¬ностей, становится влиятельнейшим лицом, чьей благосклонности ищут писатели и генералы, режиссёры и директора заводов. Своим явлением Бицепс нарушает сплошную непрерывность властной иерархии, обнаруживает её ненадёжность. Но главное в повести – то преображение-просветление, которое переживает по ходу действия Филармон Иванович, переходящий в новое бытийное состояние. В нём открывается живая человеческая душа, способная мечтать, страдать, протестовать. В карьерном плане это, конечно, приводит героя к полному крушению. Дальнейшая его судьба – лишение должности, исключение из партии – рисуется в нескольких противоречивых версиях. Согласно одной из них, Филармон Иванович, подобно своему литературному прототипу Башмачкину, становится привидением и в этом качестве без помех предается своей страсти к театру.

Повесть «Надежда Платоновна Горюнова» - последнее произведение художественной прозы Вахтина. И самое объёмное – почти сто книжных страниц. Здесь находят дальнейшее развитие художественные приёмы «Дублёнки». Снова в фокусе несовместимость естественной жизни с рутиной номенклатурного существования, любовь как преображающая и просветляющая сила, трагическое родство любви и смерти. Повествование ведёт герой-рассказчик, наблюдатель, но и участник событий, лукавый, охотно пускающийся в необязательные отступления и рассуждения на смежные темы. Он-то и описывает перипетии жизни главной героини повести Надежды Платоновны: её трудное детство, приход к религии и удаление от неё, её отношения с мужчинами, покоренными её красотой. В манере повествования смешиваются интонации сказа, сказки, всё это приправлено мягким юмором, подёрнуто легкой дымкой сентиментальности, над которой сам же рассказчик и посмеивается. Вахтин теперь скорее склонен жалеть, чем осуждать людей, и не только таких, как Афанасий Иванович, крупный управленец, встретивший на своём жизненном пути Надежду – на радость себе и на горе, ибо то, что виделось ему лёгким и усладительным романом, переворачивает его судьбу. Даже говоря о родителях Надежды, отце-пьянице и матери-садистке (таких персонажей в его ранней прозе не было), автор и в них ищет и находит человеческие черты, потенциал добра.

Последние повести Вахтина резко отличаются от его ранних произведений. Блистательная и совершенная, весёлая и отчаянная проза «Трёх повестей» и «Одной абсолютно счастливой деревни», безусловно, одно из высших достижений всей русской прозы ХХ века, заместилась в «Дублёнке» и «Надежде Платоновне Горюновой» вполне качественной, но скромной нравоописательностью и обличительностью с очень ограниченной глубиной. В произведениях «позднего Вахтина» сквозит незнание жизни, которую, казалось бы, он должен знать гораздо лучше – со всеми её дублёночными страстями, партийно-хозяйственным бытом и провинциально-командировочными любовями 1970-х годов. Что случилось с прозой Вахтина в семидесятые годы – сказать трудно. Во всяком случае, вряд ли то была «стилистическая капитуляция», характерная для почти всех подцензурных писателей советского времени – постепенный, сначала по принуждению, а потом по убеждению, переход к соблюдению норм, приемлемых для советского литературного сознания. В 1960-х годах подцензурным писателем Вахтин не был, а в 1970-х, в том числе и в результате своего участия в разных судебных и общественных процессах, он и вовсе оставил надежды на официальную публикацию своей прозы. Последней попыткой была отдача «Дублёнки» в альманах «Метрополь», хотя повесть эта предназначалась для издания «здесь» - для сдачи сначала в ВААП и Госкомиздат. К своим последним произведениям Б.Б. Вахтин относился так же трепетно как и к ранним, и всегда болезненно реагировал, когда ему казалось, что собеседнику «Дублёнка» нравится меньше ранних повестей. А казалось так многим…

В советской печати у Бориса Вахтина вышло всего три рассказа, а начиная с 1977 года его рассказы и повести печатались в эмигрантских журналах «Время и мы», «Эхо». Кроме упомянутого, Б.Б. Вахтин написал также документальное повествование «Гибель Джонстауна», посвящённое массовому самоубийству членов американской секты «Народный храм» в Гайане (эта загадочная история вызвала в своё время немало спекуляций в духе «теории заговора»). Но и это произведение при жизни писателя не было опубликовано. Помимо художественной прозы Вахтин писал социально-исторические и философские трактаты, главы из книги «Этот спорный русский опыт» публиковались в 1986 году в журнале «Эхо» под псевдонимом Василий Акимов. Б.Б. Вахтин был принят в Союз Писателей СССР, но как переводчик китайской поэзии, в 1978-1981 годах руководил семинаром переводчиков с восточных языков.

Борис Вахтин умер в Ленинграде от инфаркта (второго) 12 ноября 1981 года. Один из самых талантливых и оригинальных писателей советского периода был похоронен на кладбище в Комарово, рядом с матерью, В.Ф. Пановой. Он умер, так и не увидев своих сочинений официально напечатанными в России. Противостояние спруту системы, упорное, хоть и без вызова, пребывание в независимой позиции покупались дорогой ценой. Хроническое отсутствие публикаций, которое Вахтин переносил с усмешкой, на деле глубоко его уязвляло. При жизни почти ничего из его прозы не было опубликовано, но он любил горько повторять, что “посмертно всё будет хорошо”. Так и получилось. Рассказы и повести Б.Б. Вахтина дождались своего часа только в период перестройки. В 1986 году был напечатан сборник его художественно-документальной прозы, название которому дал очерк «Гибель Джонстауна». А в 1990 году появилась книга «Так сложилась жизнь моя…», в которую вошли почти все его художественные произведения. Пьесы Б.Б. Вахтина лишь в 2000-х годах были поставлены в Петербурге, Москве и других городах России. Замечательный спектакль по повести «Одна абсолютно счастливая деревня» был поставлен в 2000 году Московским театром-студией Петра Фоменко.
«Нет не зря берегут люди могилы – им нельзя забывать, что погибшие жили не зря и не ушли с земли бесследно, а стало быть и живые, наслаждаясь завоеванным миром, не уйдут в своё время бесследно, потомки будут хранить о них память, и так сливается воедино прошлое, настоящее и будущее».

Борис Вахтин

могила Б.Б. Вахтина

могила Б.Б. Вахтина