Главная страница Гостевая книга Ссылки на сайты близкой тематики E-mail
 

МАКОГОНЕНКО Георгий Пантелеймонович (1912-1986)

Г.П. Макогоненко Видный историк русской литературы Г.П. Макогоненко родился 28 марта (10 апреля) 1912 года в городе Змиев Харьковской губернии в семье лесничего. Семья неоднократно переезжала, и среднюю школу (тогда девятилетку) Макогоненко закончил в Саратове в 1929 году. Он собирался продолжить образование, но сыну служащего прямой путь в высшие учебные заведения был тогда закрыт: требовался стаж «производственной деятельности». Сначала Макогоненко работал грузчиком в Саратовском речном порту, затем, в 1930 году, переехал в Ленинград, где поступил на завод «Красная Заря». Здесь он прошёл путь от чернорабочего литейного цеха до сотрудника заводской газеты, а позднее стал редактором книги, которая предназначалась для задуманной Горьким серии «История фабрик и заводов». С осуществлением этой программы была связана первая публикация Макогоненко в «большой» печати: в 1934 году вышел сборник «Великий урок», посвященный участию рабочих завода в событиях 9 января 1905 года, с его предисловием.

В 1934 году 22-летний Г.П. Макогоненко поступил в Ленинградский институт философии, литературы и лингвистики, который через год стал филологическим факультетом ЛГУ. С Ленинградским университетом оказалась связанной вся дальнейшая научная биография Г.П. Макогоненко. Вскоре он стал комсомольским лидером, ибо был активен, общителен, дисциплинирован, красноречив. Но главным для него было стремление как можно быстрее освоить знания, которые получили те, кто был моложе, но оказался в более благоприятных условиях. Например, в одной группе с Макогоненко училась Лидия Михайловна Лотман, которая родилась на пять лет позднее его. Любопытно, что тогда же Г.П. Макогоненко познакомился с 12-летним братом Лидии Михайловны Юрой и общался с ним с серьёзностью старшего коллеги. Через 30 лет Макогоненко выступит на защите докторской диссертации Лотмана официальным оппонентом, всегда будет искренним поклонником его таланта, а тёплые отношения между ними сохранятся на всю жизнь.

Среди филологов высочайшего класса, работавших в те годы на факультете, выбрать учителя было нелегко. Но Макогоненко сделал свой выбор сразу, записавшись в семинар Г.А. Гуковского. Профессор Гуковский привлёк его не только эрудицией (в знании литературы XVIII века ему не было равных), но смелостью концептуальных построений и блистательным лекторским мастерством. Впрочем, большое значение имела атмосфера, созданная в семинаре Гуковского. «Он не только передавал свои знания и опыт, - писал Макогоненко в статье „Григорий Александрович Гуковский", - но, прежде всего, с удивительным упорством и мастерством учил самостоятельно работать и научно мыслить. Поэтому главным в воспитании были ответственные научные поручения». Подобной установке соответствовал сложившийся в семинаре стиль отношений учителя и учеников, стиль «естественного» академического равенства. «Между профессором и студентами, - писал Макогоненко о Гуковском, - никогда не было дистанции. Он свободно и легко вступал в споры не только на семинарах и заседаниях кафедры, но и в коридорах университета, после лекций, у себя дома – в кругу друзей и учеников, потому что ненавидел догматизм, любил самостоятельную мысль и не боялся, что споры уронят его авторитет. И с ним спорили – увлечённо и смело».

Сокурсник Г.П. Макогоненко Илья Серман вспоминал: “После того как мы во втором семестре 1934/35 года прослушали курс, прочитанный Г.А. Гуковским, я думаю, что в нашем мироощущении, именно в мироощущении, а не в мировоззрении, произошёл какой-то сдвиг. Постепенно двигаясь в хронологической последовательности от поэта к поэту, Г.А. открывал нам неизведанные миры русской поэзии. Вдохновенность и сила выражения лектора достигли кульминации на лекции о Державине. Все мы были потрясены. Когда лекция окончилась, ко мне подошел один из самых талантливых наших студентов, впоследствии погибший на войне Анатолий Михайлович Кукулевич, и сказал: «Это гениально!» Он выразил наше общее восхищение…”

Энергичность молодого Макогоненко позволили ему быстро продвигаться и в науке, и общественной деятельности. Так, в 1937 году он стал комсомольским лидером филфака. Доносы сыпались и на преподавателей, и на студентов. На филфаке же не было ни одного комсомольски оформленного разоблачения врага народа! Все «сигналы» секретарь комитета ВЛКСМ Георгий Макогоненко клал под сукно. Кончилось дело тем, что пришлось вмешиваться Москве. В ЛГУ был проведен выездной пленум ЦК ВЛКСМ, где главный комсомолец страны Косарев потребовал исключения Макогоненко «из рядов», с чем единогласно согласились прочие. Макогоненко решил, что это конец, пошёл на приём к ректору с просьбой об отчислении, поскольку бывшему комсомольцу не место в университете. Ректор же (тёртый партийный калач) поинтересовался: почему же бывшему? – Но ведь исключал ЦК! – ЦК не последняя инстанция. – Что же, апеллировать к съезду ВЛКСМ? Да и когда он состоится? – А это уже не ваше дело. Раз нет решения съезда, вы – комсомолец…

Пока ждали съезда, в Москве успели расстрелять Косарева. Так что оказалось, что Макогоненко стал жертвой происков врага народа. Сработала логика безумия. Георгий Пантелеймонович остался студентом, а выбыл из комсомола уже по возрасту, хотя пятно в личном деле, конечно же, осталось.

В 1939 году Макогоненко окончил русское отделение филологического факультета ЛГУ и был зачислен в аспирантуру, будучи уже автором трёх опубликованных статей по русской литературе. Но успешно начатая научная деятельность внезапно прервалась. В 1939-1940 годах Макогоненко добровольцем участвует в «зимней» войне с Финляндией, служит наводчиком в 101-м гаубичном артиллерийском полку. Как вспоминал много лет спустя сам Макогоненко, уход в армию был связан с необходимостью преодолеть последствия исключения из комсомола в 1938 году. За время войны шум, поднятый этим делом, затих, но ради друзей и близких Макогоненко продолжал совершать смелые и рискованные поступки. Так, однажды, в конце 1930-х годов он в солдатской одежде зашёл к Лидии Корнеевне Чуковской, с которой был знаком по работе в издательстве «Детгиз». Вдруг Лидию Корнеевну предупреждают, что в её квартире вот-вот начнется обыск. Г.П. Макогоненко тут же вызывается помочь хозяйке, прячет под шинелью папку с «опасными» документами и успевает подняться по лестнице на два этажа до того, как следственная команда вошла в квартиру Чуковской. Затем Г.П. Макогоненко, изобразив подвыпившего солдатика, спустился вниз и беспрепятственно прошел мимо охранников, стоявших на лестничной площадке... Арест Лидии Чуковской не состоялся.

В феврале 1941 года Макогоненко был демобилизован, но в университет он не вернулся, а поступил на работу в ленинградский Радиокомитет, где его и застаёт новая война. С октября 1941 года он возглавляет Литературно-драматический отдел Радиокомитета, одновременно выполняя функции редактора передач «Говорит Ленинград», которые во время блокады транслировались на всю страну. В сентябре 1941 года он обратился к Анне Ахматовой с просьбой выступить в эфире. Ахматова согласилась во всеуслышание сказать – и соотечественникам, и оккупантам, – что город будет стоять до конца и выстоит. С именем Макогоненко связан знаменитый исторический эпизод – организация исполнения в осаждённом городе в августе 1942 года Седьмой симфонии Шостаковича. Гораздо менее известен, но по-своему не менее значителен другой эпизод того же времени. В октябре 1941 года в Ленинграде по нелепым обвинениям были арестованы В.М. Жирмунский и Г.А. Гуковский. У академика-германиста Жирмунского нашли при обыске карту Петербурга на немецком языке – чуть ли не XVIII века и обвинили в шпионаже. А Гуковского обвинили в распространении пораженческих настроений. И вот как-то ночью Макогоненко оказался дежурным редактором Радиокомитета, то есть исполняющим обязанности главного редактора, в кабинете которого он и находился. Без колебаний Георгий Пантелеймонович снял телефонную трубку с аппарата «вертушки» (изолированной внутренней связи руководства города), позвонил ночному исполняющему обязанности главы НКВД и уверенным суровым голосом объяснил тому недопустимость такого отношения к крупным учёным – жертвам пустых наветов. Он учёл, во-первых, то, что ночь – наиболее верное время для звонка (именно ночью работал Сталин), во-вторых – то, что по “вертушке”, с точки зрения начальника тюрьмы, зря звонить не станут, в-третьих – то, что с первого раза никто фамилии его не разберёт, и, наконец, то, что говорить нужно “начальственным” тоном. Узников тотчас же освободили.

Всю блокаду Макогоненко провёл в Ленинграде. Работая радиожурналистом, Георгий Пантелеймонович встретился с Ольгой Фёдоровной Берггольц, их объединило и влечение сердец, и стремление к совместной творческой деятельности. Они поженились, но впоследствии брак распался. Тем не менее, они остались друзьями, Георгий Пантелеймонович как мог старался её поддержать. Об Ольге Берггольц он всегда говорил с теплотой, уважением и грустью, не вдаваясь в подробности их разногласий.

В августе 1942 года Макогоненко стал военным корреспондентом при Политуправлении Балтийского флота. Он проводит на этой работе более двух лет, выезжая на разные участки Ленинградского фронта. Прикомандированный в 1944 году к 2-й Ударной армии генерала Федюнинского, а затем к 42-й армии, он становится непосредственным свидетелем ожесточённых боёв. В октябре 1944 году его демобилизуют для продолжения занятий в аспирантуре университета. Он восстановился в аспирантуре через пять военных, блокадных лет. Трёхлетний курс аспирантуры он прошёл всего за один год, и уже в январе 1946 года защитил кандидатскую диссертацию «Московский период деятельности Н.Новикова», после чего был оставлен на кафедре истории русской литературы ЛГУ.

В январе 1946 года Макогоненко стал кандидатом наук и приступил к преподаванию на филфаке. Тогда же вернулся из Саратова Г.А. Гуковский, который с удовольствием и с уверенностью в успехе передал Макогоненко чтение курса русской литературы XVIII века. Дочь Гуковского Наталья Григорьевна Долинина вспоминала: «Однажды отец сидел в деканате с каким-то важным начальством. За стеной читал лекцию Г.П. Макогоненко. Вдруг отец посреди разговора остановился и прислушался к голосу лектора. Все замолчали. «Как говорит, а! – гордо сказал отец, - Цицерон!»» Его педагогическая работа тоже начинается удачно: молодой преподаватель сразу привлекает студентов свежестью восприятия научных проблем и темпераментным, нетрадиционным их ощущением. В течение ближайших трёх лет публикуется несколько больших статей, а в 1949 году – первая монография «А.Н. Радищев. Очерк жизни и творчества». Имя Макогоненко становится широко известным.

Но в августе начались дела журналов «Звезда» и «Ленинград», травля М.Зощенко и А.Ахматовой, затем появились постановления о неполадках на «музыкальном фронте», на «кинематографическом фронте». Макогоненко чудом уцелел, ведь в той самой «Звезде» в 1945 году он опубликовал статью об образе Петербурга – Ленинграда в русской поэзии, высоко оценив стихи Ахматовой. А в марте 1946 года Г.П. Макогоненко по просьбе Анны Ахматовой сказал вступительное слово в Доме учёных, где она читала свои стихи: «Поэзия Ахматовой – вся исповедь, обращённая к людям, исполненная стремления поделиться с ними своим душевным богатством, своей песенной силой». Когда знакомые Анны Андреевны, увидев её на улице, переходили на другую сторону, Берггольц и Макогоненко принимали её у себя дома в кругу друзей. Это были драматург Евгений Шварц и писатель Юрий Герман. Именно Георгий Пантелеймонович добился, что Ахматова вновь получила доступ в печать.

Журнальная гроза обошла Макогоненко стороной, но началось «дело космополитов», которое привело к гибели Гуковского. Когда в 1949 году началось «разоблачение космополитов» в университетской среде, декан филфака Бердников исправно выполнил свою прокурорскую функцию. После нескольких подготовительных «мероприятий» на 5 апреля было назначено открытое заседание Учёного совета филфака. На заседании должны были быть «разоблачены» профессора М.К. Азадовский, Г.А. Гуковский, И.П. Еремин, В.М. Жирмунский, Б.М. Эйхенбаум. Основной удар был нанесён по Гуковскому, самому популярному среди студентов. В главном зале ЛГУ, заполненном до отказа студентами и преподавателями, Бердников стучал кулаком по столу президиума и вопрошал сидящего рядом профессора: «Гуковский! Что дали народу ваши книги?». На этом собрании Макогоненко обязали выступить с теоретическим обоснованием «порочной деятельности» Гуковского и прочих «космополитов». Расчёт был прост: предать должен ученик, - ещё лучше, если любимый учителем, красноречивый, известный, вызывающий симпатию, популярный. Макогоненко подходил по всем параметрам. А с другой стороны, ему могли напомнить о факте его исключении из комсомола, указать на странную для университетского филолога непринадлежность к коммунистической партии, отметить дружеские отношения с профессором, разоблачение которого – только вопрос времени. Выступление Г.П. Макогоненко оказалось для организаторов заседания неожиданным, а всех присутствующих изумило своей смелостью. «Макогоненко выступил – но к удивлению и гневу режиссёров постановки он заговорил о слабостях советской историко-литературной науки вообще, о необходимости поднять её методологический уровень и т.д. Со свойственным ему красноречием оратор громил анонимных литературоведов, обрушивал на них весь запас ходовых словесных блоков, при этом не упомянув ни одной фамилии. Получился конфуз, которого, конечно, не ожидали. Срочно пришлось давать слово дополнительным разоблачителям, но они не были готовы, не умели говорить перед огромной аудиторией и провалили эту часть сценария. Организаторы были разочарованы и обозлены». Этого акта Макогоненко не простили никогда, а Бердников вскоре получил академическое кресло.

Вскоре после «разоблачения» Гуковского деканат филфака приступил к рассмотрению дела «последыша» космополитов Макогоненко. Разоблачали долго, до полуночи, решили осудить и уволить с работы. Георгий Пантелеймонович, вспоминал: «Пришел я домой и думаю: как мне быть? В девять утра у меня лекция. Стану читать – враг народа захватил трибуну. Не стану – враг народа нарушает трудовую дисциплину. Решил прийти на факультет, но не входить в аудиторию. Вот уже и звонок на лекцию прозвенел. Я стою в коридоре. Навстречу мне бежит Бердников: „Почему не на лекции?” – „Но ведь вы сами вчера решили...” – „Что решили? Ты что, дружеской полемики не понимаешь?” – и исчез за поворотом. Я в недоумении стою, а ко мне подходит секретарь факультета, которая всегда была в курсе дел, и шепчет: „Иди, Юрочка, иди, читай. Твоего разоблачителя сегодня в пять утра взяли”. Значит, на меня нападал враг народа, значит, я друг народа... Так и оставили меня в покое».

После смерти Сталина Г.П. Макогоненко сразу же занялся хлопотами о реабилитации Г.А. Гуковского, который вместе с другими «космополитами» был уволен из университета, а позднее арестован и умер во время следствия от сердечного приступа. При обычном ходе дел Гуковский приравнивался к амнистированному. Но запрет на его книги сохранялся, а его идеи можно было использовать без ссылок на автора. Вместе с В.Н. Орловым Макогоненко написал письмо генеральному прокурору с ходатайством о реабилитации Гуковского. Дальше, по рассказу Г.П. Макогоненко, было так: «Вызывают меня в здание городского суда – на Фонтанке, напротив Михайловского замка. Встречает меня женщина – следователь прокуратуры, сидим мы в отдельной комнатке, и начинает она листать присланное в Ленинград дело Гуковского. Иногда задаёт вопросы: „Был ли Гуковский космополитом? Принижал ли русскую культуру? Превозносил ли западную?” Я отвечаю: „Влияние Запада на русскую культуру XVIII века общеизвестно. Но Гуковский-то как раз показал, как много оригинального, национального внесли русские писатели в литературу”. Она дальше читает какой-то очередной вопрос, как бы про себя говорит: „Здесь все ясно. Это чепуха”. Затем опять вопрос: „Он своим студентам дома читал Мандельштама?” Отвечаю: „Читал, и Ахматову читал, и Зощенко. Но ведь к ним мы возвращаемся сейчас. Ахматову же стали печатать”... Так и течет беседа. Без сомнения, следователь не видит в деле Гуковского никакого криминала. Наконец, она говорит: „Вот вам список вопросов, ответьте на них письменно”, – а затем выходит, оставив документы на столе. Читаю я доносы, почерк Бердникова не спутаешь, а затем протоколы. Это было ужасно: грубые и топорные вопросы полуграмотного следователя, а затем беззащитные ответы Григория Александровича. Когда она вернулась, я задал только один вопрос: „А где похоронено его тело?” – „Ну что вы, это же смерть в тюрьме. Яма с негашеной известью – и вся могила”».

В 1949 году Макогоненко стал создавать свои первые монографии, которые стали заявкой на фундаментальные труды. Выходят его книги «А.Н. Радищев» (1949) и «Д.И. Фонвизин» (1950). В 1952 году опубликована капитальная монография «Николай Новиков и русское просвещение XVIII века» – итог трудов над кандидатской диссертацией. В 1955 году Г.П. Макогоненко защитил докторскую диссертацию, посвящённую творчеству Радищева, в 1956 году ему было присвоено звание профессора кафедры русской литературы. Одновременно появилась возможность более широкой и разнообразной деятельности вне стен университета. Научная и преподавательская работа Макогоненко продолжалась не менее успешно, чем раньше: читались курсы, публиковались новые работы. Внешне лекционная манера Георгия Пантелеймоновича была импровизационной. Он ходил, останавливался у кафедры, иногда рукой касался лба, очень любил, раскрыв ладони, обратиться к аудитории с вопросом или всплеснуть руками. Читал он только цитаты – и по записям, и по книге. Но продуманность композиции лекции была ювелирной. Отступления были обязательными, но не нарушали стройности рассказа. Макогоненко не чуждался личных воспоминаний, примеров из жизни учёных, но не превращал тему лекции в повод поговорить о чём-то другом.

А затем появились книги, в которых классики литературы XVIII столетия предстали на широком фоне русской культуры: «Радищев и его время» (1956) и «Денис Фонвизин: Творческий путь» (1961), выдвинув их автора в число ведущих специалистов по русской литературе XVIII века. Монографии о Новикове, Радищеве и Фонвизине до сих пор остаются самыми крупными академическими исследованиями творчества этих писателей. Макогоненко подготовил самые авторитетные издания сочинений этих классиков. Он ввёл в научный оборот и вернул в живую культуру современности большое количество их текстов, органично и цельно представил их творческий путь.

Книга «Радищев и его время» стала крупным научным явлением по многим основаниям. Во-первых, это был капитальный и новаторский труд, посвящённый творчеству замечательного писателя и мыслителя. Во-вторых, восстанавливалась прерванная репрессиями научная традиция: шёл 1956 год, и на седьмой странице «авторитетнейшим историком русской литературы» был назван только что реабилитированный Гуковский. Его учебник и все монографии были изъяты из библиотек, но идеи, факты, принятые Макогоненко от учителя, восстанавливались в тексте книги и возвращались читателям. В-третьих, название монографии не случайно включало слово «время». Фактически она стала учебником по русской литературе последней трети XVIII столетия, так как в ней рассматривались важнейшие вопросы творчества Н.Новикова, Д.Фонвизина, Г.Державина, Н.Карамзина, И.Крылова. В-четвертых, Георгий Пантелеймонович изложил ряд идей своей оригинальной концепции русской литературы конца XVIII – начала XIX веков.

По воспоминаниям современников, Макогоненко был одной из самых ярких фигур среди либералов «хрущёвской оттепели». Он был смел, активен, вёл себя мужественно, старался защитить справедливость даже с риском для себя. В 1956 году он по совместительству стал главным редактором сценарного отдела киностудии «Ленфильм». Тогда же по инициативе Макогоненко на студии началась работа над фильмом «Солдаты» – по известной книге Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда». Когда были отсняты первые кадры фильма, Макогоненко вызвали в Москву для их просмотра. Сидевшие в зале высшие военные чины с явным неодобрением восприняли увиденное. На обсуждении один из них прямо сказал: «Все наврано. Войну выиграли не солдаты, а генералы». Осталось ждать последствий. Вскоре Макогоненко получил письмо из Министерства обороны о том, что необходимо отказаться от дальнейших съёмок, что было равносильно приказу. Но учёный и не думал сдаваться. Он заметил, что письмо было не заказным, а простым и порвал его. Когда фильм уже был снят, разразился скандал. Но Министерство обороны могло доказать лишь факт отправки письма, а дошло оно до «Ленфильма» или нет, установить не удалось. Так как на съёмку были затрачены солидные государственные деньги, картину решили не запрещать. Так в 1957 году и вышел на экраны честный фильм, с которого начал путь в большое искусство И.Смоктуновский. Впрочем, после венгерских событий 1957 года оттепель стала сменяться заморозками. Как-то в 1968 году, вспоминая ленфильмовскую эпопею, Георгий Пантелеймонович вздохнул и сказал: «Вот недавно вышли фильмы «Председатель» и «Обыкновенный фашизм». Как люди всколыхнулись! А у нас в середине 1950-х были десятки сценариев похлеще. И все попали под нож».

В семейном архиве Макогоненко сохранились письма, по которым можно судить о том, как надеялись на его помощь и поддержку. Так, в последние годы жизни Александр Вертинский задумал фильм о русской эмиграции и прислал Макогоненко материалы для сценария, предлагая пригласить режиссёрами Эрмлера и Лукова. Вот отрывок из письма Вертинского от 13 ноября 1956 года: «Дорогой Георгий Пантелеймонович. После телеф. разговора с Вами я пишу Вам это письмо… Мой сценарий – это только первая попытка, первая наметка больших событий. Об эмиграции у нас не думали. Ею у нас никогда не интересовались. Или делали вид, что не интересуются. Такова была «политика»! В эмиграции погибли большие русские силы. Там погиб Бунин, Алданов, Шмелёв…В эмиграции погибли настоящие поэты Георгий Иванов, Владислав Ходасевич, Георгий Адамович…Когда мы с Вами (правда, в очень сумбурной обстановке) говорили о предполагаемом сценарии, то Вы только предложили «забить колышек» Ну, что ж. Колышек забит!» Однако воплотить замысел Вертинского не удалось.

Не забылся и «прокол» с «Солдатами». Виктор Некрасов, ставший другом Г.П. Макогоненко, очень рассчитывал на его пробивную силу при подготовке своего нового сценария. Но силы оказались неравными. Макогоненко получил от Некрасова письмо-крик: «Дорогой Юра! …Хватит! Можешь думать обо мне что угодно, но я умываю руки. Сдаюсь. Капитулирую. Не могу больше…Губить ещё полтора года? К чёрту! Я не верю, что картина «В родном городе» в 1957 году кому-нибудь нужна. И ты не веришь. И ни одного друга нет. В лучшем случае есть люди, которые только пожимают плечами. Короче – я устал, мне надоели редакторы, поправки, требования, увещевания, согласования, переделки и вся эта мура. Я не хочу краснеть за будущую картину и хочу покоя. Где и как? Чёрт его знает. Но от одного слова «Ленфильм» у меня мурашки бегают по спине… Не сердись, но ей богу, до ручки довели. Обнимаю тебя. Твой Виктор».

Положение Г.П. Макогоненко стало изменяться к худшему. Вскоре после выхода фильма «Солдаты» он был смещён с поста руководителя сценарного отдела. В середине 1960-х годов его перестали избирать председателем секции критики Ленинградского отделения Союза писателей СССР. Из редакции серии «Библиотека поэта», выходившей в издательстве «Советский писатель», он ушёл ещё раньше, в 1956 году. Но он остался бойцом до конца. Когда в марте 1966 года скончалась Анна Ахматова, на её похоронах он выступил от имени ленинградских писателей – и с такими словами, которые поставили её преследователей в положение жандармов: «Сегодня перед могилой мы понимаем, что потеряли большого русского, советского поэта. Поэт Анна Ахматова останется с нами навсегда. Время – самый строгий, самый верный и беспристрастный судья. Находились критики, которые смели утверждать, что героини Ахматовой не русские женщины, но, как им кажется, не то монахини, не то блудницы... Много было хулителей и гонителей. И все они канули в вечность. Кто помнит сейчас их имена? А поэзия Анны Ахматовой мужала, она с каждым десятилетием становилась всё необходимее советским людям. Её голос громко звучал по радио и со страниц газет и журналов в дни Великой Отечественной войны, в годы испытаний, обрушившихся на нашу родину. Путь Анны Андреевны завершился... Путь Анны Ахматовой к людям только начинается». После таких речей Г.П. Макогоненко очень скоро лишился всех влиятельных постов в Союзе писателей.

В 1965 году Г.П. Макогоненко возглавил кафедру истории русской литературы. Это было трудное время. После снятия Хрущёва из оттепели возвратились в зиму, либерализм стал немодным. А Макогоненко имел репутацию неуёмного, энергичного, напористого либерала, к тому же беспартийного. Но руководство университета столкнулось с неожиданной проблемой. В 1963 году умер заведующий кафедрой И.П. Ерёмин – замечательный учёный и порядочный человек. Когда «наверху» решили на его место поставить «идейно выдержанного» доцента, взбунтовалась передовая и мыслящая часть кафедры. Грозил раскол в коллективе, обладавшем блестящей международной репутацией. Тогда страсти на время улеглись, потому что Владимир Яковлевич Пропп предложил свою кандидатуру с неожиданным аргументом: первоначально выдвинутый претендент может оказаться несамостоятельным, ибо способен поддаться влиянию некоторых членов партгруппы. Целый год беспартийный Пропп исполнял обязанности заведующего кафедрой. Затем поставили уже партийца, к тому же «варяга» – конфликт опять стал нарастать. Тогда и сняли барьеры с пути Макогоненко. В конце концов, он был авторитетным учёным и организатором. Однако должна была работать и система партийной безопасности. Георгий Пантелеймонович рассказывал: «Раз в год, а то и чаще, профессор нашей кафедры Николай Иванович Соколов ходит в райком и заявляет: „Не выпускайте Макогоненко за границу. Мы ему не верим – он может там остаться”. А в райкоме мне говорят: „Мы-то вам верим, но вот сигнал есть”».

И при этих обстоятельствах Макогоненко сумел сохранить мощный потенциал кафедры. Её пополнение проходило в основном за счёт серьёзных молодых учёных. Ему удалось осуществить всегда болезненный процесс смены поколений. Макогоненко много сделал для того, чтобы оживить кафедральную научную деятельность, усилить её проблемную остроту и вместе с тем демократизировать, превратив студентов в её равноправных участников. Преодолевая обычные для того времени затруднения, он добился и расширения международных связей кафедры: именно при нём стали выходить международные сборники литературоведческих работ, выпускавшиеся в свет издательством ЛГУ. Он приложил немалые усилия, чтобы на кафедру смог прийти не имевший ленинградской прописки В.М. Маркович – один из самых авторитетных филологов–русистов. Благодаря Макогоненко были созданы условия для плодотворной работы «старой гвардии»: В.Я. Проппа, П.Н. Беркова, Г.А. Бялого, И.Г. Ямпольского.

Но в 1970-е годы давление на Макогоненко стало возрастать. Его кандидатуру в члены-корреспонденты Академии наук последовательно отводили. С ноября 1969 года он по совместительству работал руководителем группы по изучению русской литературы XVIII века в Пушкинском Доме, но в 1978 году был вытеснен и оттуда. Наконец, без всяких серьёзных оснований в 1981 году у Макогоненко отняли кафедру, которой он заведовал 17 лет (с 1965 по 1982), приостановив очередное его переизбрание на одном из промежуточных этапов. Тем не менее, в 1982 году на филфаке состоялось грандиозное чествование Макогоненко в связи с его 70-летием. Выступивший на этом празднике Юрий Михайлович Лотман был убеждён, что многие традиции русской филологии сохранились на филфаке благодаря тому, что кафедру русской литературы возглавлял Макогоненко.

После 1982 года Георгий Пантелеймонович оставался профессором университета. Прощаться со своей кафедрой он пришёл в сентябре 1986 года – за месяц до своей смерти. Избегая чьей-либо помощи, он сам медленно поднялся на второй этаж филфака по лестнице, по которой 52 года назад впервые взбежал студентом.

Г.П. Макогоненко оставил 17 книг, более 200 статей и целый ряд изданий русских классиков, подготовленных им к печати. Такой результат научного труда нельзя не признать внушительным. Макогоненко подготовил к печати избранные сочинения А.Н. Радищева (1949, 1952) и Н.И. Новикова (1951), двухтомное «Собрание сочинений» Д.И. Фонвизина (1959), второй том «Избранных сочинений» Н.М. Карамзина (1964) и двухтомник его сочинений (1984), «Стихотворения» А.Н. Радищева (1953) – для Малой серии «Библиотеки поэта», «Полное собрание стихотворений» И.И. Дмитриева – для Большой серии того же издания (1967), антологии русской прозы XVIII века (1971) и русской поэзии XVIII века (1972) – для серии «Библиотека всемирной литературы», хрестоматию по литературе XVIII века (1970) – для издательства «Просвещение». К этому перечню можно было бы добавить не менее десятка других изданий, в которых он выступал в качестве редактора или автора вступительных статей.

Особая роль в научном творчестве Макогоненко принадлежала работам о Пушкине. С начала 1960-х годов пушкиноведческие работы Макогоненко следуют одна за другой: «Роман А.С. Пушкина „Евгений Онегин"» (1963, 1971), «„Капитанская дочка" А.С. Пушкина» (1977), «Творчество А.С. Пушкина в 1830-е годы (1830-1833)» (1974), «Творчество А.С. Пушкина в 1830-е годы (1833-1836)» (1982), «Гоголь и Пушкин» (1985), «Лермонтов и Пушкин: Проблемы преемственного развития литературы» (1987) и др.

В последние годы своей жизни Г.П. Макогоненко добивался переиздания «Истории государства Российского» Карамзина, так как в советское время этот труд не выходил ни разу. Наконец Макогоненко добился разрешения выпустить большую подборку текстов из «Истории». Однако довести это дело до конца он не успел. 3 октября 1986 года в Ленинграде Г.П. Макогоненко скончался. Его похоронили на кладбище в Комарово.
Человек большой смелости и гражданского мужества, Г.П. Макогоненко сохранял свои научные и гражданские принципы при всех колебаниях конъюнктуры, не отступая от них и тогда, когда это было связано с риском для него самого, и это определило тот этический пафос, которым отмечена и его научная и литературная деятельность.

В.М. Маркович

могила Г.П. Макогоненко