Главная страница Гостевая книга Ссылки на сайты близкой тематики E-mail
 

АВЕРБАХ Илья Александрович (1934-1986)

И.А. Авербах Советский кинорежиссёр и сценарист И.А. Авербах родился 28 июля 1934 года в Ленинграде. Он родился в интеллигентной семье. Его родители были из дворян, их называли одной из самых красивых пар Ленинграда. Оба смолоду были связаны художественными интересами. Его мама, Ксения Владимировна Куракина (1903-1988) стала актрисой. Отец, Александр Леонович Авербах (1896-1966), человек трезвый и практичный, предпочёл надёжную стезю экономиста, хотел свить прочное и красивое семейное гнездо. Ему это удалось. Музыка, театр, литература, близкие знакомства в высоком художественном мире были привычной атмосферой семьи. Комфорт и покой в родительском доме – догорающая печка, старый диван, ещё не прочитанный Тургенев – всё это на долгие годы осталось самым ярким впечатлением детских лет.

Илья с детства отличался своими способностями и тонкой восприимчивостью. Однако выбор его дальнейшей профессии зависел только от родителей. Мать Ильи робко намекала на очевидные художественные наклонности мальчика, но отец решил, что сын будет учиться на врача. Так Илья Авербах по воле отца поступает в Ленинградский Первый медицинский институт. У самого же Ильи явных предпочтений вообще не было. Он то получал разряды по теннису, то разражался циклом стихов. Но в гуманитарные вузы с фамилией Авербах (пусть в паспорте и значилось "русский") поступить было трудно. К тому же для Александра Леоновича, отца Ильи, человека самолюбивого, но в искусстве не преуспевшего, мысль, что его сын может оказаться на вторых ролях, была невыносимой. Тем более, не вполне удачно сложилась и артистическая судьба его матери Ксении Владимировны. А в медицинском институте нашлись знакомые, готовые посодействовать поступлению Ильи. Он туда и пошёл. Человек интеллигентный, умный, с отличной памятью, учился он хорошо. Однако к концу обучения стал бунтовать. Один за другим у него следовали приступы бешенства, когда он в сердцах бросал учебник в угол и кричал: "Не могу! Не хочу! Почему я должен?" По словам первой жены И.А. Авербаха, Эйбы Норкуте, “его бесило, что он занимается не тем, что сердцу мило, что уходит время, что он лишён возможности самореализации. Смотреть на эти терзания было тяжело”.

Илья писал стихи, пробовал себя в прозе, журналистике, интересовался литературоведением, и Александр Леонович нередко заводил душеспасительные беседы. Вот, к примеру, и Вересаев, и Чехов, и Булгаков были врачами... Илья парировал, что Чехов дрожал при мысли, что ночью к нему постучат в окно и вызовут к больному, что Булгаков стал писателем, перестав быть врачом, а что касается Вересаева... Вскипали литературоведческие споры, которые обычно заканчивались криками и хлопаньем дверьми. Литературные открытия и увлечения служили темой разговоров при встрече с друзьями, которых у него было множество.

Медицинский институт И.А. Авербах окончил в 1958 году, и был направлен по распределению в посёлок Шексна Вологодской области. В Шексне он работал врачом, принимал больных в амбулатории, осматривал заключённых в лагере, лечил от язв, радикулитов, побоев. Молодому специалисту была предоставлена отдельная комната с шестью кроватями, а кроме того: табурет – один, тумбочка – одна, электроплитка – одна, кастрюля – одна, чайник – один, ведро – два. Удобства во дворе, вода – в колодце.

К 1961 году Илья отработал обязательные три года, положенные тогда врачу после получения диплома. И сразу уволился из системы здравоохранения, чтобы никогда туда не вернуться. После Шексны И.А. Авербаху предоставили "свободное распределение", то есть он мог устраиваться туда, куда ему вздумается, что, в свою очередь, было непросто. Случайно ему повезло: его бывший сокурсник пошёл на повышение и привёл Илью на своё прежнее место врача в яхт-клубе. Пошли томительные месяцы, он ходил на работу, стиснув зубы. Молодой Авербах был человеком весёлым и динамичным. Вместе с тем периоды веселья чередовались у него с периодами упадка духа. Поначалу Илья занимался отделкой старых сочинений и написанием новых. Действительно, поначалу из Шексны прибывали новые и очень неплохие стихи и проза. Но со временем Илья стал впадать в хандру. Благоразумие и осмотрительность, одевшие Авербаха в белый халат врача, привели в тупик. Позже он напишет: «Достаточно калечил меня уважаемый здравый смысл, полжизни я прожил по его законам. Хватит». Созрела решимость круто переменить судьбу. Врача из него не получилось, его призванием стал кинематограф.

Он ещё не знает, как приступить к осуществлению своей цели – и молчит о ней дома, и в кругу друзей. Эйба Норкуте вспоминала: “Полагалось как-то зарабатывать деньги. Мы принялись делать передачи для Ленинградского телевидения. Наши друзья Ирина Муравьёва и Роза Копылова кое-как объяснили нам, как пишутся сценарии. Однако наши работы иначе как смешными назвать было нельзя. У нас не было телевизора, мы не имели ни малейшего понятия о том, как они выглядят на экране. Один раз я специально пошла к А.М. Володину, чтобы посмотреть нашу передачу о Валентине Катаеве. Но стол накрыт был так обильно, что я так и не смогла объяснить Илье, хорошо или плохо мы работаем. В то же время до Ильи дошли слухи, что в Москве собираются открыть Высшие сценарные курсы. В требованиях к поступающим был один пункт, которому Илья не мог соответствовать: необходимо было представить опубликованные работы. За короткий срок Илье удалось опубликовать несколько занятных репортажей и одну статью. Известие о том, что Илья поедет учиться в Москву, произвело дома эффект разорвавшейся бомбы. Почему-то удар пал на меня (Илью прижать было уже невозможно). Меня обвинили в том, что я ему всё разрешаю. Я промолчала. Помилуй Бог, как можно ставить препоны человеку, который, прожив с тобой восемь лет, всегда с пониманием относился ко всем твоим устремлениям? Я росла в строгости и поэтому больше всего на свете ценила свободу. Как свою, так и чужую...”

Итак, И.А. Авербах уехал в Москву и поступил на Высшие сценарные курсы при Госкино СССР. Он легко преодолел конкурсный отбор, и как всегда, сразу же оказался в центре внимания. О нём говорили, не заметить его было невозможно. Он, по своей сути, был гуру, наставник. То и дело слышалось: "Авербах сказал... Авербах оценил... Авербаху не понравилось..." Это бросалось в глаза. Надо сказать, что Авербах имел все данные для такого амплуа. Он был умён, образован, остроумен, обладал безукоризненным вкусом, свободно ориентировался в мировой культуре, к тому же он был красив особой мужской красотой, высок ростом, атлетически сложен. Жить Авербаху было трудно, но он не терял оптимизма и верил в себя. Из письма: «Отец, постоянный мой бухгалтер, подсчитал деньги и расходы и объявил мне, что шикарное тёплое пальто я купить не сумею, и что если я не мещанин, я продержусь в холода и в старом. Наверное, он прав. Я никогда не понимал, сколько мне нужно денег. Но он человек хозяйственный, и я, когда разбогатею, назначу его экономом с жалованьем и столом».

В 1964 году, в возрасте 30 лет, И.Авербах окончил Высшие сценарные курсы (мастерская Е.Габриловича), а в 1967 году – Высшие режиссёрские курсы при киностудии «Ленфильм», где его наставником был Григорий Козинцев. Вскоре на экраны страны выходит фильм “Личная жизнь Кузяева Валентина” (1967), поставленный по трём новеллам Наталии Рязанцевой. Снимали его два студента Высших курсов сценаристов и режиссёров. Режиссёр Илья Авербах снял короткометражные новеллы "Аут" и «Папаня». Новеллу "Кузя и Маргарита" с тем же главным героем снял Игорь Масленников. В картине рассказана история парня, которого остановили на улице и предложили принять участие в телепередаче «Кем я хочу стать». Герой фильма – старшеклассник Валентин Кузяев, нескладный, невзрачный паренёк по прозвищу Кузя. Встречи Кузи с девушкой и отцом подаются в картине как ожившие страницы дневника мальчика. Козинцев отозвался о первой работе Авербаха скупо: «Не худо», но ни лирические городские пейзажи, ни обилие тонких и точных бытовых зарисовок, ни доминирующая нота доброты и печали не могли притупить бдительность строгих ревнителей «общественной нравственности». Официальной кинокритикой фильм был назван «клеветой на советскую молодёжь», Кузя заклеймён как «карикатура на современного юношу», авторы фильма заподозрены в попытке «очернить нашу действительность».

Новелла «Аут», дипломная работа Авербаха и, может быть, единственная картина, которой он по прошествии лет оставался доволен. В ней играли настоящие боксёры, в настоящем спортзале, но эта документальная достоверность прекрасно сочеталась с ёмким сюжетом: бывший чемпион заходит в спортзал «тряхнуть стариной», терпит поражение от молодого, в жестоком бою, без скидок на возраст, и уходит побитый, но счастливый. Это и было началом, заявкой своей темы и стиля Авербаха. Для Козинцева Авербах был загадкой: сидит на последней парте, не высовывается, ни на какие особые отношения с профессором не претендует. В его сдержанности угадывалась внутренняя значительность и готовность быть хозяином на съёмочной площадке. Ученик не подвёл: уже в первой работе чувствовалась рука уверенного профессионала. Отец не дожил до успеха сына, но мама Авербаха им очень гордилась.

И.Авербах и Н.Рязанцева на съемках фильма Чужие письма Первый полнометражный фильм Авербаха-режиссёра «Степень риска» (1969), снятый им по собственному сценарию, сродни некой духовной программе – зажатое, скованное четырьмя стенами пространство больницы, полное отсутствие сюжета, несколько героев-интеллигентов, да бесконечные споры о жизни и смерти. Два героя – циник и стоик, философ и прагматик, один зациклен на себе, другой – наоборот. На главные роли в фильме режиссёр-дебютант пригласил выдающихся актёров – старого мхатовца Б.Ливанова (он сыграл роль профессора Седова) и восходящую звезду И.Смоктуновского (роль учёного-математика Кириллова – пациента Седова). Сам молодой режиссёр, между прочим, не только держался совершенно свободно среди корифеев, но и позволял себе даже учительский тон. Это выглядело очень странно. Два народных артиста, почему-то согласившиеся сниматься в первом фильме никому ещё не известного режиссёра, относились к нему как к пастырю, обладающему правом их поучать. И позднее, вплоть до самого конца, в профессиональной среде такое отношение к Авербаху было обычным.

По мнению журнала «Советский экран», фильм «Степень риска» был поставлен дебютантом умело и профессионально. Дело не только в том, что Илья Авербах – в прошлом медик, и стало быть, говорит на родном языке (картина поставлена по повести известного хирурга Н.Амосова «Мысли и сердце»), хотя и это важно. Герой фильма – хирург Седов, его степень ответственности беспредельна и не измеряется счётом ошибок. Нетрудно понять, что смысл «Степени риска» не замыкается областью хирургии, хотя всё происходящее в картине – это врачи, их мысли и труд. В фильме практически не видно эмоций героя. Здесь только клиника, строгий распорядок рабочих дней и ночей. Единственный регламент – здоровье и жизнь больного. Постоянное напряжение, которое усиливается оттого, что даже критические ситуации – продолжение повседневной будничной работы. В этой стихии и создает Б.Ливанов мощный образ своего героя.

Картина ни разу, кроме одной сцены в финале, где как символ здоровья и силы возникают бодрые хоккеисты, не уводит нас за пределы больничных стен. В этом одна из особенностей фильма. Мы не видим героев дома, в семье, в сценах любовных объяснений или дружеских вечеринок, мы видим их только в клинике, только в белых халатах. Вся композиции фильма разворачивается непрерывно и последовательно, как отчёт, почти документальный, о нескольких днях одной клиники. Доктор Седов (Б.Ливанов) предстаёт перед нами человеком, для которого предшествующий опыт не облегчает решение, а делает его особенно трудным: многолетний опыт живёт в старом хирурге не только историей успехов, но и горькой памятью неудач. А решение принять надо, и последствия его до конца предусмотреть невозможно, слишком велика ответственность.

В фильме по-настоящему раскрыт лишь один характер – профессора Седова. Борис Ливанов играет превосходно. Но других врачей практически не видно, развитие их характеров почти неощутимо, некоторые из них существуют в фильме лишь в своём служебном качестве. Нелёгкую задачу ставит фильм и перед И.Смоктуновским. Математик Александр Кириллов, которого он играет, тяжело болен. Роль строится на контрасте немощного тела и сильного духа. Ирония его героя, его афоризмы, его критическое отношение к медицине, которая пока ещё не может точно рассчитать своих шансов на успех, стихи, которые он читает, рассуждения о том, что он самой гибелью своей готов послужить науке, - всё это отчасти подлинная сущность его характера, отчасти броня, воздвигнутая им против мыслей, которые не могут не одолевать человека, знающего всю правду о своем состоянии. Все это замечательно сыграно Смоктуновским.

Первая картина Авербаха была поставлена с абсолютной уверенностью зрелого режиссёра, показывающего события, происходящие в гуще нашей жизни. Это была картина совершенно реалистическая, психологическая в самом глубоком смысле слова. Критики приветливо отметили новое режиссёрское имя, а сам режиссёр всю жизнь вспоминал свои ошибки в этой картине, страдал от них, говоря: «Медицина получилась, философия – нет». «Всё слова, слова, декламация по поводу... Нельзя читать с экрана даже хорошие стихи, кино их отторгает. Почему?» В 1969 году на Международном фестивале фильмов, посвящённых деятельности Красного Креста и здравоохранения в Варне, лента Авербаха получила Большой приз по разделу художественных фильмов. Потом он сделал фильм «Драма из старинной жизни» (1972) – экранизация рассказа Н.Лескова «Тупейный художник», где всё было другое. Всё, что он приобрёл в первой картине, казалось бы, куда-то ушло, и вместо этого появилась связь с очень сложными явлениями русской литературы. Режиссер Г.Козинцев вспоминал: “Когда в своё время Авербах пришёл ко мне посоветоваться, я ему сказал: не занимайтесь этим делом, потому что Лесков – это прежде всего язык, а не фабула, это чудо русской речи, которое выдвинуло Лескова и дало ему огромное место в русской литературе. А как это можно трансформировать в кинематографе? Между тем, с моей точки зрения, у Авербаха это вышло”.

Следующим фильмом И.А. Авербаха стал «Монолог» (1972) по сценарию Евгения Габриловича. Самозабвенно преданный науке Никодим Сретенский (Михаил Глузский) на склоне лет оставляет пост директора института и возвращается к лабораторным исследованиям. Но сделанное открытие не приносит ему удовлетворения. Основа же сюжета – взаимоотношения Сретенского, его дочери, которая время от времени вынуждена возвращаться в его дом, и внучки. Любовь и нетерпимость друг к другу порождают вечные конфликты, переходящие в отчуждение... Фильм, в котором помимо М.Глузского сыграли Маргарита Терехова, Марина Неёлова, Станислав Любшин, Евгения Ханаева, Леонид Неведомский и другие известные актёры, стал заметным явлением в советском кинематографе, участвовал в основной программе Каннского кинофестиваля (1973), получил премию польского журнала “”Экран” (1974) и Почётный диплом международного кинофестиваля в Джорджтауне (1976).

Продолжением раздумий о человеке стали и последующие фильмы И.А. Авербаха – жёсткая драма «Чужие письма» (1975) по сценарию Н.Рязанцевой и «Объяснение в любви» (1978). К одному из лучших своих фильмов – «Фантазии Фарятьева» (1979) – Авербах пришёл уже опытным и известным режиссёром, Заслуженным деятелем искусств РСФСР (1976). Одна из рецензий на фильм «Фантазии Фарятьева» называлась «Услышь чужую боль». Это название точно выражает ещё один нравственный постулат режиссёра. Уважение к другому предполагает, в качестве обязательного условия, умение слышать – чужую беду, печаль, чужую радость, вообще чужую душевную музыку. Об этом фильм Авербаха «Фантазии Фарятьева».

Александра (М.Неёлова) – или Шура, как её именуют домашние, - преподаёт музыку. Но мир учительницы музыки немузыкален, плачевным образом лишён гармонии. Все её помыслы и чувства оккупировал роковой Бетхудов, и жизнь звучит скучной монотонностью гамм. Неожиданно в её доме появляется врач-стоматолог Фарятьев, фантазёр, влюблённый в Александру. Этот идеалист-мечтатель возвращает Шуре и её близким – сестре и матери – веру в себя, надежду на счастье. И Александра действительно преображается, но внезапно она оставляет Фарятьева. Она сбегает к любимому Батхундову, явившемуся к ней, едва почувствовав, что может потерять её навсегда.

Фантастическая личность Фарятьева взрывает жизнь Александры. Сами же «фантазии» героя словно наспех заимствованы со страниц «Науки и жизни». Они – условный знак, символ необычности Фарятьева. Важен сам факт фантазий, их наличие, а не содержание. Фильм оставляет за рамкой экрана все комедийные эффекты, пьеса А.Соколовой прочитана как психологическая драма «чеховского» толка, где спокойное течение жизни и самые обыденные ситуации и характеры начинены взрывчаткой фантастической непредсказуемости и где комическое начало нераздельно с драматическим. Фарятьев становится в ряд с другими героями фильмов Авербаха, чьё жизненное кредо – жить своей жизнью, быть, а не казаться. Фарятьев, каким играет его Андрей Миронов, возможно, чудак, но отнюдь не сумасшедший. Он даже совсем не смешон, и любопытно, что артист, обладающий юмором и комедийной заразительностью, сознательно исключает из своей палитры комедийные и эксцентрические краски. Нет ничего удивительного в том, что суховатая, усталая, изверившаяся учительница Шура видится ему поэтической Александрой, Прекрасной Дамой, Вечной Невестой...

Фантазии_Фарятьева Илья Авербах, рассказывая о фильме «Фантазии Фарятьева», говорил: “Это фильм о том, как люди, очень близкие, подчас не понимают друг друга; о том, как они мучительно, трудно продираются к пониманию... каждый из них – в нашей картине это мать и две дочери – ищет свой выход из очевидно драматического положения, предлагает свой вариант. И вдруг появляется странный человек, Фарятьев, который рассказывает какие-то вроде бы нелепые истории, прямо-таки сказки, впрямую абсолютно не связанные с жизнью наших героинь. Но Фарятьев этот пробуждает в каждой из них пусть пока первичную степень, пусть лишь малую, но – понимания друг друга... Меня часто упрекали, будто мои герои – слабые. Фарятьева тоже не назовешь «активным», но именно его нравственный потенциал и оказывается в конце концов решающим. Не кто иной, как Фарятьев, «странный и слабый», рождает ощущение выхода из ситуации, казавшейся неразрешимой... Наметить такой выход – главное, по-моему, для искусства”. Говоря об игре в этом фильме Андрея Миронова, И.А. Авербах рассказывал: “Я долго сомневался, выбирая актёра на роль Фарятьева. Этот персонаж виделся мне почти бестелесным, фигурой почти абстрактной. Его существование – это какой-то танец, это виртуозное балансирование, чтобы не упасть ни в быт, ни в патетику... Андрей Миронов, как мне кажется, справился с задачей. Его Фарятьев некрасив и мешковат, это печальный человек с грустными глазами. Поклонники прежнего Миронова – ироничного и фантастически обаятельного – будут, вероятно, разочарованы. Но мы специально шли на это”.

В 1982 году И.А. Авербах делает свою самую кризисную картину «Голос», уже почти автопортрет, почти мемуары. Рассказ о киношниках, о смертельно больной героине, которой нужно доиграть свою, может быть, не самую значительную, но чем-то очень важную ей роль до конца. Роль не в жизни – в кино. Фильм рассказывает печальную историю. Актриса не успевает завершить свою роль. Она талантлива, её охотно снимают, её узнают, но будущего у неё нет – она смертельно больна. Роль уже сыграна, осталось озвучить несколько реплик. И сделать это хочется своим голосом. Только своим. Ведь нельзя, чтобы кто-то дописал твои стихи, твою песню. На таком трагическом пределе голос становится метафорой: хотя бы на последнем дыхании человек вправе осуществить своё предназначение.

Авербах работал с полной, стопроцентной отдачей. Процесс начинался с поисков темы, с бесконечных обсуждений литературных произведений и разнообразных придуманных и услышанных сюжетов с целью как-нибудь приспособить их для кино. Почти ни о чём, кроме этого, Авербах говорить ни с кем не мог. Потом, наконец, делался выбор, появлялся сценарий. Наступала эйфория запуска в производство, создания группы, актёрских проб и т.д. Эйфория быстро сменялась глубочайшей депрессией, приходившейся, как правило, на первую половину съёмочного периода. Авербаху казалось, что замысел рушится, что ничего у него не получается, что к тому же и смета непоправимо превышена. Мучили бесконечные поправки, вносимые в сценарий инстанциями в процессе съёмок. В такие минуты он напоминал боксёра, приходящего в себя после нокаута, произносящего, не выпуская трубку изо рта: "Ужас, ужас... Нечем дышать..." Авербах замечательно работал с актёрами, необыкновенно артистично показывая мизансцены, перевоплощаясь то в девушку, то в старуху, то в мальчика. Это сочеталось с жёстким курированием всего процесса. Он давил на актёров, стремясь получить именно то, что хотел. При этом джентльменство и манеры не оставляли его. Обращение на "вы", по имени и отчеству ошеломляло актёров и актрис и вызывало обожание. Такая жизнь режиссёра продолжалась непрерывно в течение более двадцати лет. Все эти годы он расплачивался за искусство собственной жизнью, так крутилось это безостановочное колесо – эйфория, депрессия, лихорадка рабочего периода, сдача, поправки, переделки, пересдача... Так он работал, вернее, так он жил.

За свою творческую жизнь Авербах снял всего семь полнометражных художественных фильмов. Последней его работой стал хроникально-поэтический фильм о Ленинграде “На берегах пленительной Невы” (1983), снятый для цикла документальных передач итальянского телевидения "Культурные столицы Европы", потом Авербах тяжело заболел. Болезнь усилилась в последние полгода его жизни. «Ленфильм» был охвачен лихорадкой перестройки, эйфорией перемен: магическое слово «можно» пришло на смену вескому «нельзя». Редакторы перетряхивали пыльные темпланы, извлекая из них погубленные инстанциями замыслы. Авербаха на студии уже не было. В октябре 1985 года в санатории в Карловых Варах он ещё обсуждал с Арменом Медведевым запуск фильма по «Белой гвардии», к работе над которым готовился много лет. Прежде, всякий раз, когда речь заходила об экранизации этого романа, его все убеждали «подготовить почву», отложить до «лучших времен». Лучшие времена настали, но не для него – стремительно прогрессирующая болезнь не позволила приступить к работе, хотя Авербах вплотную приблизился к осуществлению заветного замысла, а сценарий фильма был им уже написан. Можно лишь гадать, какие акценты и темы были для Авербаха в переломном 1985 году главными в булгаковской книге. Вероятнее всего, он хотел делать картину о том, о чём снимал всю жизнь: никаких истин, кроме собственного кодекса чести, нет.

Н.Рязанцева вспоминала: “Он ненавидел многозначительность и всякое «надувание». Тех, кто говорит – «моё творчество», «в моём творчестве» или «мы, художники». И своего значения никак не преувеличивал. Часто повторял афоризм, переданный нам Козинцевым: «режиссёром может быть любой, кто не доказал обратного». Он всегда прибавлял по телефону «если помните такого» - когда звонил кому-то не из близких. «С вами говорит Илья Авербах, если помните такого». А его все помнили, все, кто видел хоть раз. Он был выразителен, «киногеничен», потому фотографии, если их много, могут многое рассказать, больше, чем слова”.

В конце 1985 года И.А. Авербах лёг на обследование в 6-ю Московскую больницу, как думали все знакомые – по поводу желчного пузыря. Накануне операции он был бодр, хотя и очень худ, говорил о шахматах, о матче Карпов-Каспаров. После первой операции, по воспоминаниям его друга, сценариста П.Финна, “он точно канул в какую-то глухую неизвестность, прерываемую неясными сообщениями из больницы. Есть он, и будто нет его. Семен Аранович, Андрей Смирнов, я – сходили с ума, встречаясь, говоря друг с другом по телефону – по нескольку часов в день – доставая какие-то лекарства. И ничего не могли узнать и понять. Пока не узнали всё. Ему сделали другую операцию. Два месяца его могучее тело билось один на один с проклятой болезнью... Он был отгорожен от нас глухой стеной советской медицины. Неукротимый Андрей Смирнов раз прорвался-таки в эту закрытую больницу, но Илью, конечно, не увидел... Прощались с Ильей в больничном морге. У него было исстрадавшееся лицо”. Эйба Норкуте, первая жена Авербаха, вспоминала: “Незадолго до своей кончины он сказал мне: "Ты знаешь, мне всё время плохо, плохо и плохо. А тут я как-то подумал: а почему мне должно быть хорошо? И успокоился!" Увидев моё расстроенное лицо, он буркнул: "Впрочем, это цитата из Феллини. Помнишь?" Да, это цитата. Чем хуже ему становилось – в делах ли, в общем состоянии, - тем он добрее и внимательнее относился к окружающим. От этого расцвета личности, постоянного его желания везде быть, во всё вникать, всем помогать у меня сжалось сердце в недобром предчувствии”.

Он от всех скрыл своё умирание, заперся в московской больнице и никого к себе не пускал. Не хотел, чтобы его видели ослабевшим, измождённым, безнадёжно больным. Только его жена и соавтор Наталья Рязанцева была с ним до конца. Она никогда не рассказывала, как умирал Авербах, но он мужественно встретил смерть. Один из самых ярких кинорежиссёров "Ленфильма", Илья Авербах умер в Ленинграде 11 января 1986 года. Похоронили его на кладбище в Комарово. Он ушёл, оставив не только свои фильмы, но и память о себе самом. В свои фильмы он закладывал определённую философию – чести, достоинства, преданности делу и любимому человеку. Работавший во времена глухого застоя и сильнейшего цензурного пресса, он смог сформировать и проявить в своём киноискусстве не только безукоризненные нравственные позиции, но и собственный стиль – сдержанный, изысканный, элегантный. Сделать он сумел очень много – дать ту высокую ноту, ориентир, ниже которого не хочется опускаться…
Как привычно представляют себе кинематограф? Как мир сладкой жизни, где красивые герои в модных пиджаках и тёмных очках соблазняют девушек, разъезжают по «заграницам» и всяческим фестивалям. Меж тем наша профессия требует постоянной самоотдачи и заключается в непрестанном, каждодневном труде. Работать в кино приходит масса народу, и все ужасно жалуются на жизнь, но никто не в силах с ней расстаться. Странное явление, не правда ли? Вот она, магия, не поддающаяся никакому анализу.

И.А. Авербах

могила И.А. Авербаха