Главная страница Гостевая книга Ссылки на сайты близкой тематики E-mail
 

МОРО Жан Виктор Мари (1763-1813)
MOREAU Jean Victor Marie (1763-1813)

Жан Виктор Моро Выдающийся французский военачальник, дивизионный генерал Ж.В. Моро родился 14 февраля 1763 года в Морле, в департаменте Финистер в провинции Бретань на западе Франции. Его отец, преуспевающий и уважаемый адвокат Габриель Луи Моро, закончил свои дни в 1794 году на гильотине, что не помешало сыну, хотя он и осудил якобинский террор, на всю жизнь остаться убеждённым республиканцем.

В 17 лет Ж.В. Моро поступил добровольцем в армию. Его отец всячески пытался заставить сына покинуть военную службу и получить юридическое образование. Он даже купил сыну право выйти в отставку и отправил его в Ренн учиться юриспруденции. Тем не менее, революционная волна вновь вынесла Жана на военную стезю, и он сделал блистательную военную карьеру. В 1788 году Ж.В. Моро организовал в Ренне студенческие выступления против попыток Людовика XVI ограничить полномочия местных судов. Позднее Моро с восторгом принял Великую французскую революцию, а в 1791 году, во время формирования Национальной республиканской армии он был избран подполковником и командиром батальона, входившего в состав Северной армии генерала Ш.Ф. Дюмурье. Уже через год талантливый Моро был произведён в бригадные генералы, а затем отправлен со своим батальоном в армию генерала Жана-Шарля Пишегрю, где в апреле 1794 года получил чин дивизионного генерала. С этого времени Моро стал во главе 25-тысячного корпуса, в частности, его обязанностью было ведение осад.

В блистательной кампании 1794 года, подчинившей Голландию Франции, Ж.В. Моро командовал правым флангом Северной армии. Стратеги считали завоевание Голландии невозможным, поскольку территория этой страны, расположенная ниже уровня моря, отвоёвана у воды и может быть затоплена в любой момент. Голландцы открыли плотины, удерживавшие морские воды, и попытались предотвратить вражеское вторжение, затопив свои провинции. Однако неожиданно грянул невиданный для этой страны мороз, достигавший 15 градусов; каналы и реки покрылись льдом. Французы решили рискнуть и выпустили на лёд сначала пехоту, затем кавалерию, а потом лёгкую артиллерию. Увидев, что лёд выдерживает этот вес, французы спустили на лёд тяжёлые осадные орудия. В итоге австрийские батареи были взяты с бою - то, что должно было спасти Голландию, погубило её, холод оказался союзником Франции. После этого ничто уже не могло помешать завоеванию Нидерландов. Крепостные валы не защищали города, так как уровень льда достиг высоты валов. Были взяты Амстердам, Роттердам и Гаага. Завоевание Оверэйссела, Гронингена и Фрисландии довершило падение страны. Оставался ещё застрявший во льдах у острова Тексель голландский флот. Ж.В. Моро приказал доставить пушки на берег, чтобы ответить на залпы артиллерии флота; он воевал с кораблями как с крепостями, послал полк гусар на абордаж, и случилась небывалая вещь в истории народов и в анналах морских сражений: полк лёгкой кавалерии завоевал целый флот. Все эти события прославили на всю Францию генералов Пишегрю и Моро, оставив при этом каждого на своём месте: Моро по-прежнему был талантливым помощником гениального Пишегрю. В марте 1795 года Пишегрю был назначен командующим Рейнско-Мозельской армией, а Моро получил командование Северной армией.

14 марта 1796 года Ж.В. Моро был назначен командующим Рейнско-Мозельской армией вместо отозванного в Париж Пишегрю. Вместе с Самбро-Маасской армией генерала Ж.-Б. Журдана армия Моро должна была развернуть наступление в Германии. 24 июня 1796 года Моро переправил свою армию через Рейн, затем нанёс ряд поражений австрийским войскам в Южной Германии, оттеснил их к Дунаю и к августу вышел на подступы к Мюнхену. Однако затем, под натиском превосходящих сил противника, армия Моро была вынуждена отступать и, избежав окружения, совершила блистательный сорокадневный переход через горный массив Шварцвальд в Эльзас, к Рейну. За то отступление никто не мог бы упрекнуть Моро - даже когда генералу приходилось отступать, он делал это с блеском и минимальными потерями, тем более, что он всё-таки сохранил армию, а в дальнейшем одержал над австрийцами ряд побед.

Однако в следующем, 1797 году, генерал Моро был отстранён от командования, и это произошло не по военным, а по политическим причинам. В апреле 1797 года в руки Моро попали документы, свидетельствовавшие о связи его боевого товарища Ш.Пишегрю, избранного председателем Совета пятисот, с эмигрантами-роялистами, выступавшими против Директории - пяти «директоров», составлявших правительство Французской республики. Пишегрю обвинили в измене и сослали в Гвиану, но он бежал и укрылся в Англии. Естественно, это бросило тень на всех, с кем Пишегрю был связан. Так как Моро задержал представление этих документов в Директорию, через пять дней после переворота 18 фрюктидора (4 сентября 1797), когда Пишегрю был арестован, генерала Моро отстранили от командования армией. Но без дела Моро просидел недолго - два года спустя, когда стало очевидно, что ни один из французских генералов не в состоянии противостоять русской армии А.В. Суворова, он возглавил Итальянскую армию.

В марте 1799 года европейские монархи выставили против Франции вдвое превосходящие по численности военные силы. В европейской коалиции было 320 000 человек, 80 000 из которых, составляли русские войска Суворова и Римского-Корсакова. Директория могла противопоставить этим силам лишь 170 000 солдат, поэтому неудивительно, что французы постепенно начали сдавать свои позиции и терпеть поражение за поражением на всех фронтах. В частности, 6 апреля 1799 года французский главнокомандующий в Северной Италии генерал Шерер был разбит на реке Адидже, неподалеку от Вероны. Как только началось отступление французских войск, Шерер, трясясь от страха ответственности за неминуемое поражение, попросил Моро принять на себя командование корпусом, состоявшего из двух дивизий. Тем не менее, Шерер продолжал оставаться главнокомандующим и, вопреки мнению Моро, решил принять сражение на реке Адидже против войск австрийского генерала Края. Правое крыло армии Шерера было быстро разбито, но левое во главе с Моро продолжало держаться. Затем, прикрывая основные силы своей армии, Моро дал возможность Шереру отступить к крепости Мантуя и перегруппироваться. Этим Моро фактически спас армию Шерера от полного разгрома. “Сорок тысяч восставших пьемонтцев,- вспоминал позднее Моро, - перерезали нам все возможные пути отхода. Шестьдесят тысяч русских и австрийцев преследовали нас по пятам. Наши командные пункты в Мантуе, Ферраре и др., запуганные или подкупленные, сдавались без единого выстрела, как, например, Чева, которая прикрывала единственную дорогу, по которой я мог достичь Генуи, сдалась на милость простых крестьян. Соединение с нашей Неаполитанской армией оказалось практически невозможным. Надо было быть сумасшедшим, чтобы взвалить на себя такую ношу”.

В этот критический момент Моро получил срочный приказ Директории явиться в Париж для консультаций. Эта новость быстро распространилась по войскам, и солдаты пришли в уныние. Видя падение морального духа своей армии, Шерер был вынужден взять на себя всю полноту ответственности за неподчинение директиве правительства, и приказал Моро остаться. Шерер не ошибся, сохранив при себе генерал-инспектора Моро, который значил много больше как генерал, чем как инспектор. Утром следующего дня, узнав, что Суворов форсировал Адду в нескольких местах, Моро отправился в Кассано, где узнал, что Шерер уехал в Милан, бросив армию на произвол судьбы, разрешая, однако, ему, Моро, издавать все необходимые приказы. Видя численное превосходство противника, Моро понял, что единственным средством спасения армии может быть только отступление. Тем не менее, командующим армией оставался Шерер и Моро не мог принимать решения без его ведома. Издав самые необходимые приказы, которые требовала создавшаяся обстановка, Моро послал адъютанта, чтобы предупредить генерала Шерера о том, что армия атакована, и что ему необходимо срочно прибыть к ней. Через четыре часа адъютант вернулся с приказом Директории о назначении генерала Моро главнокомандующим Итальянской и Неаполитанской армиями. Вероятнее всего, именно за этим распоряжением Шерер уехал в Милан, где и получил нужный ему документ. Нельзя сказать, что Шерер нарочно бросил армию, и всё же он решил уйти от ответственности, возложив всю вину за предстоящее поражение на плечи генерала Моро. Тем не менее, Моро принял командование, не ставя во главу угла интересы карьеры, он просто служил республике; вот почему он поставил задачу спасения армии выше забот о её славе.

Французская армия, представляла собой 18-тысячный отряд, сильно растянутый по фронту, на 1 километр фронта приходилось лишь 182 человека. Это был нонсенс, даже по тем временам! Беспечность правительства и посредственность Шерера поставили французскую армию в тяжёлое положение. Тем не менее, 15-17 (26-28) апреля 1799 года она дала решительное сражение при Кассано на реке Адда превосходящей его по численности 70-тысячной австро-русской армии под командованием А.В. Суворова. Шансов на победу у Моро не было, и он со своим корпусом был вынужден отступить к Генуе. Моро сделал всё, на что были способны его гений, талант и опыт, чтобы спасти от неминуемого разгрома и бегства французскую армию; и в полном порядке вывести её из-под удара. Для него было чрезвычайно важно то, что он сохранил для Франции жизни 18 000 молодых людей. По мнению военных специалистов, это отступление было весьма эффективно, однако Директории были нужны только победы.

В июле 1799 года Моро был смещён с поста главнокомандующего, а на его место во главе армии был поставлен молодой генерал Бартелеми Жубер, считавшийся одним из самых талантливых полководцев республики. Жубер хотел иметь при себе опытного советника и попросил генерала Моро временно остаться при армии без должности, а просто в качестве наблюдателя. Принимая армию, Жубер был до слёз тронут не только наведённым в ней идеальным порядком и дисциплиной, но и той благородной простотой, с которой Моро передавал свой пост главнокомандующего, за что Жубер публично выказал искренние знаки уважения и признательности. Жубер нуждался в советах Моро, он знал характер, честность и прямоту этого генерала, он также знал, что Моро хорошо зарекомендовал себя в ходе последней кампании в Италии и, как писал Пьер Лафрей, “отступление армии было проведено бесподобно с использованием всех имеющихся ресурсов, их комбинации, правильных диспозиций, верных решений, при хладнокровии и стойкости, достойных истинного гения”. Движимый патриотическими чувствами, Моро согласился остаться.

Но 4 (15) августа 1799 года, в день рождения Наполеона, в сражении при Нови, у северных отрогов Апеннин, французская армия была вновь разбита. Моро советовал Жуберу не принимать бой, так как напротив стоял А.В. Суворов, лучший генерал коалиционных войск. Но генерал Жубер принял сражение, был ранен в первой же атаке, и в тот же день скончался. Моро, по общей просьбе всех офицеров и солдат, был вынужден взять на себя командование плохо подготовленными боевыми действиями против грозного и непобедимого Суворова. Отваге Моро не было предела, он бился как настоящий воин, под ним были убиты две лошади. В течение 12 часов Моро творил чудеса, пытаясь отсрочить поражение, защищая свои позиции, отбивая повторявшиеся атаки русских. Но, в конце концов, когда подоспевшие в полдень австрийцы обошли французов с левого фланга, их шеренги расстроились, и армия отступила, потеряв свою артиллерию, несколько генералов и много пленных. Остатки разбитой армии Моро снова увёл за Апеннины и смог прикрыть только Геную. При Нови французы потеряли от 7000 до 10000 человек. Военный историк Карл фон Клаузевиц назвал сражение при Нови “великой трагедией”. Сам Суворов, признавая талант Моро, говорил: “Моро понимает меня, старика, а я радуюсь, что имею дело с умным полководцем”.

Смерть генерала Моро в сражении при Дрездене Первая весть об этой катастрофе была получена 9-го фрюктидора. Парижу сообщили, что в Италии произошло кровопролитное сражение, что потери неприятеля огромны, значительно больше, чем у французов, но что Жубер погиб. “Как ни равнодушно стало большинство французов к славе родины, - писал Альберт Вандаль,- предчувствие несчастья и смерть Жубера повергли в уныние общество”. Впечатление катастрофы ещё усиливалось тем, что полученные сведения были облечены какой-то таинственностью; так называемые “осведомлённые” люди отвечали на вопросы сдержанно, с недомолвками, иные как будто не смели сказать всего, что знали. “Глухо циркулировал слух, - продолжает Вандаль, - будто Жубер, сражённый в самом начале боя, был ранен вовсе не вражеской пулей, но кем-то из предателей якобинцев, прокравшихся в ряды армии”. Многие думали, что это было убийство. Перед отъездом в армию Жубер получил письмо, в котором его земляк настоятельно просил у него свидания. Жубер, по-видимому, не соглашался. Возможно, его хотели предупредить об опасности и посоветовать быть настороже. Как бы то ни было, правительство, объявив в стране траур, оказало памяти Жубера необычайные почести.

При Нови генералу Моро снова пришлось пожертвовать своей репутацией. “Наши несчастья вновь назначили меня главнокомандующим”, - так говорил он о себе сам, и так говорили о нём его солдаты. Он сдерживал Суворова столько, сколько мог и вновь смог сохранить свою армию. В отчёте Директории, опубликованном 28 сентября 1799 года, Моро пишет: “Мне представляется важным, чтобы республика знала правду об этом несчастном событии, но которое делает честь мужеству и храбрости Итальянской армии… В тот момент я узнал о гибели бесстрашного генерала Жубера и, хотя я не имел никакой должности в этой армии, все стали обращаться ко мне за приказаниями. Я полагал, что судьба армии требует, чтобы я взял на себя командование”.

К этому времени Моро полностью разочаровался в Директории, которая, как он считал, предала идеалы революции. В октябре 1799 года Моро приехал в Париж и вместе с Наполеоном, вернувшимся из Египта, начал готовить заговор против Директории. Поддерживая Наполеона, Моро в день переворота Восемнадцатого брюмера (9 ноября 1799 года) с отрядом из 300 солдат блокировал в Люксембургском дворце двух членов правительства, непричастных к заговору, - Луи Гойе и Жана-Франсуа Мулена.

Но, сделавшись первым консулом, фактическим главой государства, Наполеон предпочёл отправить потенциального конкурента подальше от Парижа. В 1800 году Наполеон Бонапарт назначил Моро командующим новой Рейнской армией и французскими войсками в Швейцарии. Моро справился с этой задачей блестяще и 3 декабря 1800 года (12 фримера IX года Республики) наголову разгромил австрийскую армию эрцгерцога Иоганна Габсбурга в решающем сражении в Гогенлинденском лесу близ Мюнхена. Хладнокровие и отвага генерала Моро обеспечили французам полный успех – всё поле битвы было усеяно телами убитых и раненых австрийцев. Победители захватили 12 тысяч пленных, 76 орудий и огромное количество снаряжения. Рейнская армия вошла в Австрию и приблизилась к Вене, однако Бонапарт медлил с приказом о взятии города. Потом найдутся люди, которые станут утверждать, что Наполеон, ревнующий к растущей славе самого блестящего генерала республиканской армии, просто не захотел, чтобы Моро одержал ещё одну победу. Тем не менее, австрийцам пришлось запросить мира. В Вене Моро заключил с эрцгерцогом Карлом Габсбургом перемирие, за которым последовал крайне выгодный для Франции Люневильский мир.

Генерал Моро стал у себя на родине необычайно популярен – благодаря ему победно завершилась надоевшая французам десятилетняя война. Блестящие успехи Моро в кампании 1800 года не уступали в своём значении победам самого Наполеона Бонапарта в Северной Италии. Его популярность в народе была огромна ещё и потому, что после триумфа при Гогенлиндене Моро повёл себя в высшей степени достойно, в отличие от Наполеона, который неизменно раздувал свои победы и даже присваивал себе чужие, как, например, победу в сражении при Маренго, за которую Франция должна благодарить погибшего в этой битве генерала Дезэ. Наполеон так никогда и не смог простить генералу Моро эту победу, победой при Гогенлиндене военное поприще генерала Моро завершилось, его фактически вынудили уйти в отставку. Моро узнал, что генерал Бонапарт собирается стать императором, а это задевало республиканские чувства Жана Виктора Моро. Бонапарт увидел в Моро своего соперника и главное препятствие на пути установления неограниченной власти первого консула. Действительно, Моро командовал сильной армией, солдаты и офицеры обожали его и готовы были идти за ним в огонь и в воду. Достоинство генерала Моро пытались ущемить, жена Бонапарта Жозефина выказывала ему открытые знаки неуважения. В результате Виктор Моро отказался от присланного ему ордена Почётного легиона, назвав его “орденом почётной кастрюли”, поддерживал связи с оппозиционерами, главным образом своим соратником по Северной армии Шарлем Пишегрю. Впрочем, он никакой опасности для Наполеона не представлял, старался держаться подальше от политики, повторяя: “Мы не годимся для заговоров”.

Но напрасно. Он окажется и в политике, и в заговорах. Следуя своим принципам, Моро не видел для себя возможности сотрудничать с узурпатором, который фактически уничтожил республику. Моро ушёл в отставку, женился, купил замок Гробуа, расположенный недалеко от Парижа (к тому времени он, как и многие другие революционные генералы, располагал немалым состоянием), и поселился там. Его дом постепенно превращался в штаб-квартиру недругов Бонапарта, а сам генерал Моро не сдерживал язык, особенно тогда, когда был уверен, что его слова передадут Бонапарту.

Тем временем все нити управления государством Наполеон сосредоточил в своих руках - и с этим не хотели мириться ни республиканцы, ни монархисты, ни те влиятельные политики, которые поддержали переворот 18 брюмера в надежде, что молодой генерал Бонапарт станет их марионеткой. Полиция разоблачала один заговор за другим, что только добавляло Наполеону популярности. Поговаривали даже, что он сам их организовывал.

Наполеон Бонапарт видел в Моро своего соперника, хотя Моро наотрез отказался участвовать в заговоре против Наполеона, который организовали Ш.Пишегрю и Ж.Кадудаль. Когда в начале 1804 года антибонапартистский заговор последних был раскрыт, парижане были немало удивлены, обнаружив в вывешенных на всех углах списках разыскиваемых изменников имя своего любимого генерала Моро. Полиция и жандармы прочёсывали город и его окрестности в поисках заговорщиков, людей арестовывали по малейшему подозрению или доносу. Генерал Моро даже не пытался скрыться, и был арестован 15 февраля 1804 года одним из первых, позднее арестовали Пишегрю и Кадудаля. На улицах Парижа появились плакаты: “Невинный Моро, друг народа, отец солдат – в оковах! Иностранец, корсиканец, стал узурпатором и тираном!”

Из тюрьмы Моро написал Наполеону письмо, в котором подтвердил, что встречался со своим боевым товарищем Пишегрю. О заговоре он отозвался пренебрежительно: “Я даже не понимаю, как горстка людей может надеяться сменить правительство и восстановить на троне семейство, которое не смогли вернуть усилия всей Европы и многолетняя гражданская война. Уверяю вас, генерал, что все предложения, которые мне были сделаны, я отклонил как совершенно безумные”. Пишегрю, несмотря на пытки, хранил на допросах молчание. Как напишет потом Стендаль, “расчёт посредством пытки добиться признаний не оправдывается, когда речь идет о людях такого закала, как Пишегрю”. Утром 6 апреля 1804 года генерал был найден в своей камере висящим на собственном галстуке. Официальной версии – самоубийство – мало кто поверил. Наполеона явно не устраивала перспектива публичного процесса, на котором заслуженный генерал получил бы трибуну. Талейран прямо признавал в своих “Мемуарах”, что “насильственная, необъяснимая смерть Пишегрю, средства, применённые для того, чтобы добиться осуждения Моро, могли быть оправданы политической необходимостью”.

Костел Св.Екатерины Процесс над заговорщиками начался 28 мая 1804 года, спустя 10 дней после провозглашения Наполеона императором французов. Вели дело 12 судей, из которых наибольшую активность проявлял бывший якобинец Жак Алексис Тюрьо, голосовавший за смерть короля Людовика XVI. Доказывать виновность Кадудаля судьям даже не пришлось, тот сразу признал всё, в чём его обвинили, но отказался кого-либо выдать. Смертный приговор Кадудаль выслушал с полным спокойствием и, вопреки ожиданиям Наполеона, с просьбой о помиловании к новоиспечённому императору не обратился.

А вот уличить Моро в измене оказалось практически невозможно. Всякий выпад обвинения против него генерал легко парировал. Когда его попросили рассказать о контактах с «изменником Пишегрю», Моро ответил: «Призываю вас быть осторожным со словом «изменник». Революция уже наплодила столько «изменников», что не успевала работать гильотина, а её нож, не успев обсохнуть от вчерашней крови, сегодня обрушивался уже на тех, кто вчера сам выносил приговоры за так называемую измену». Судья попытался перехватить инициативу: «Ваша измена Франции доказывается характером ваших речей, в которых вы с завидным постоянством осуждали действия правительства, оскорбляя священную особу императора». «Свобода выражения своих мыслей! Мог ли я предполагать, что это будет считаться преступлением у народа, который узаконил свободу мысли, слова и печати, который пользовался этими свободами даже при королях! Признаюсь, я рождён с откровенным характером и как француз не утратил этого свойства, почитая его первым долгом любого нормального гражданина».

Поведение Моро на процессе только укрепило веру парижан, и так с самого начала сочувствовавших генералу, что он ни в чём не виноват. 6 июня 1804 года на очередном заседании Моро попросил слова. Подробно рассказав о своей карьере и напомнив, что он был одним из тех, кто помог Бонапарту свергнуть Директорию, обвиняемый заговорил о своей мнимой измене: «После Гогенлиндена какой был удачный момент для заговора! Разве стремящийся к власти человек упустил бы такую возможность, находясь во главе победоносной и верной ему стотысячной армии? Я же отошёл к простой гражданской жизни. Теперь меня пытаются обвинить в том, что я заговорщик. Но эти обвинения ни на чём не основаны! Вы, господа судьи, знаете свои права и свои обязанности, вся Франция будет вас слушать, вся Европа будет на вас смотреть, не забывайте об этом! Вся моя жизнь была посвящена только Франции, только революции! Сейчас же она стоит лишь капли чернил, необходимых для подписания смертного приговора. Но никто в этом мире не заставит меня раскаиваться в чём-либо. Я жил и умру гражданином Франции!» Присутствующие встретили эти слова овацией. Женщины бросали к ногам Моро цветы, с площади доносились выкрики: «Моро невиновен! Свободу генералу Моро!»

Во время процесса были замечены люди, распространявшие угрозы: «Если Моро осудят, императору не жить». Но суд продолжался, хотя обвинения рассыпались. Давшие показания против Моро теперь отказывались от них. Они говорили, что ложные показания вырваны у них пытками, их выводили к свежим могилам, где угрожали расстрелять сразу, если они не подпишут ложных обвинений против генерала. Каролина Мюрат, сочувствуя на процессе генералу Моро, так выразилась о Наполеоне: «Он с этим хромым Талейраном навредил сам себе. Но самое страшное, что увлечет в бездну и всех нас… Пусть он выпустит генерала Моро, и нам будет спокойнее…» Мадам де Сталь вспоминала: «Генерал Моро произнёс в суде одну из прекраснейших речей, какие знает история человечества. Сохраняя необходимую скромность, он напомнил о сражениях, которые выиграл с тех пор, как Францией правит Бонапарт. Он попросил прощения за то, что порой высказывал свои мысли с чрезмерной откровенностью. Наконец, в эту опаснейшую минуту он обнаружил разом и незаурядный ум, и беспримерное присутствие духа».

Судьи совещались долго, и семью голосами против пяти Моро был оправдан. После этого всем обязанные Наполеону судьи Тюрьо, Эмар и Гранже собрались на закрытое совещание. На нём было решено, что вердикт суда должен быть обязательно изменён, иначе Францию, по словам председателя суда Эмара, ждёт новая гражданская война. Судья Тюрьо, напирая на огромное политическое значение процесса, считал, что Моро необходимо приговорить к смерти и дать Наполеону возможность его помиловать. Гранже и вовсе объявил, что степень виновности Моро не имеет никакого значения. Надо преподать урок страха французам, чтобы уцелела безопасность государства, ибо, как говорил Робеспьер, у всякого благоразумного человека страх - это единственное основание его поведения, каждый избегающий взоров сограждан - виновен.

Закончив совещаться, Эмар произнёс длинную речь, в которой призвал коллег ради безопасности государства изменить своё решение. Когда же ему возразили, что приговор уже вынесен, тот ответил, что вынесен, но не оглашён, а посему ничто не мешает его изменить. Обсуждение затянулось ещё на сутки, и Эмару с Тюрьо удалось добиться повторного голосования, в результате которого Моро был осуждён на два года тюрьмы. Этот приговор возмутил императора: «Они его решили наказать так, как будто он носовые платки ворует!» Но больше всех был оскорблён приговором сам Моро! По человечески генерал должен быть счастлив, зато политически он стал мёртв. Кажется, что в этот момент Моро даже завидовал Кадудалю, приговорённому к гильотине. Держаться в таком напряжении, готовя себя к эшафоту, и вдруг узнать, что всё напрасно, - это было нелегко, и Моро сразу обмяк. Но он выпрямился снова, когда понял, что в его оправдании не столько жалости к нему Наполеона, сколько страха перед народом, который сковал волю императора. Своей жене Моро переслал записку: «Если было установлено, что я принимал участие в заговоре, меня следовало приговорить к смерти… Нет сомнения, что был приказ о моей смерти. Страх помешал судьям его осуществить». Позднее Моро сказал, что оправдательным вердиктом его унизили, из полководца сделали жалким капралом: “Я хотел пулю, а мне дали сладкую булочку”.

Оставлять столь популярную и теперь уже явно оппозиционную фигуру в стране Наполеон не хотел. Тюремное заключение было заменено на бессрочную ссылку за океан - в Соединённые Штаты Америки, которые находились в дружественных отношениях с наполеоновской Францией. Отъезд генерала в Америку прошёл почти незаметно. Газета «Монитор» дала лишь краткое сообщение мелким шрифтом: «Генерал Моро сегодня утром отбыл в Соединённые Штаты».

В декабре 1804 года Моро через Барселону прибыл в Нью-Йорк, где ему устроили восторженную встречу. Он поселился в Филадельфии, а позже приобрёл усадьбу Моррисвиль на берегу реки Делавэр и жил там как частное лицо, занимаясь в основном охотой и рыбной ловлей. К нему приезжали французские политэмигранты и агенты враждебных Наполеону держав, но прославленный генерал все предложения о сотрудничестве отклонял. Когда в 1812 году началась англо-американская война, президент США Джеймс Мэдисон предложил Моро возглавить американскую армию. Но тут пришло известие о поражении наполеоновских войск в России, и генерал счёл, что европейские дела его интересуют больше американских. Говоря о Наполеоне, Моро писал российскому посланнику в США Дашкову: “Истинное несчастье для человечества, что низкий виновник бедствий армии ускользнул от гибели. Он может сделать ещё очень много зла, ибо ужас имени его придаёт ему великое влияние на слабых и злополучных французов. Я уверен, что он бежал из России, опасаясь столько же дротика казаков, сколько раздражения войск своих. Пленные французы в России должны быть в отчаянии и дышать мщением. Если значительное число сих несчастных согласится под моим предводительством выйти на берега Франции, ручаюсь, что я свергну Наполеона”. “Я готов, - писал он за месяц до отъезда из Америки, - идти во Францию с французскими войсками, но не скрою моего отвращения вступить в отечество с чужестранной армией…”

Надо отдать должное прозорливости Наполеона: как-то уже после русской кампании он, справившись о судьбе Моро, заметил, что рано или поздно генерал окажется в стане его врагов. Так и случилось. В 1813 году русский император Александр I по рекомендации другого бывшего французского генерала, Жана Батиста Бернадотта, ставшего кронпринцем Швеции и присоединившегося к антинаполеоновской коалиции, предложил Моро должность военного советника в штабе союзных армий. Моро согласился, так как окончательно уверился в том, что Наполеон ведёт Францию к гибели. Прожив почти десять лет в Северной Америке, в 1813 году 50-летний генерал Моро вернулся в Европу.

В войне генералу долго участвовать не пришлось. Знаменитое сражение под Дрезденом 15 (27) августа 1813 года стало последней битвой генерала Моро. В этом бою он был смертельно ранен шальным французским ядром. Существует красивое, но малодостоверное предание, что Моро во время сражения объезжал с офицерами передний край союзных войск. Наполеон, заметив выделяющуюся в общей массе большую в расшитых золотом мундирах группу противника, приказал канонирам обстрелять её, или даже лично навёл орудие для выстрела “по группе разодетых господ”. Этот выстрел стал для Моро роковым, генералу оторвало обе ноги выше колена. Из казачьих пик сделали носилки и покрыли их шинелями. На них раненого Моро перенесли в Нетниц, где генералу была сделана операция лейб-медиком Я.Виллие. Тем не менее, шансов на выживание у Моро не было. Генерала перенесли в местечко Лаун (ныне – Лоуни в Чехии), где он и скончался на рассвете 21 августа (2 сентября) 1813 года. Предсмертная записка Моро, адресованная жене, заканчивалась словами: “Этой шельме Бонапарту опять повезло. Он и здесь оказался счастливее меня”.

Узнав о смерти Моро, Александр I отправил его вдове следующее письмо: «Когда ужасное несчастье, поразившее возле меня генерала Моро, лишило меня опытности и познаний сего великого человека, я всё ещё питал надежду с помощью стараний сохранить его для его семейства и моей дружбы. Провидение определило иначе. Он умер, как жил, силою души твёрдой и непоколебимой. Везде в России найдете вы к себе сочувствие, и если вам угодно у нас поселиться, я употреблю все способы украсить жизнь вашу, поставляя себе священным долгом быть вашим утешителем и подпорою. Дружба моя к вашему супругу распространяется за пределы гроба, и я не имею другого способа, хотя отчасти изъявить её, как сделав что-либо для благоденствия его семейства».

По распоряжению Александра I тело Жана Виктора Моро, одного из самых выдающихся генералов Первой французской республики, было подвергнуто бальзамированию в Праге, а затем отвезено в Санкт-Петербург. По дороге печальный кортеж сделал остановку в Варшаве, в одной из гостиниц. Ближе к ночи старый лакей гостиницы принес сопровождающим гроб генерала свечи, и, кивнув на покойника, сказал: «Он лежит и не знает, что именно в этой вот комнате Наполеон, убегая из России, признал своё поражение словами: «От великого до смешного - один шаг…»

Похороны состоялись 2 октября в присутствии двора, генералитета и всего дипломатического корпуса в крипте католической церкви святой Екатерины Александрийской на Невском проспекте, 32-34. Все заботы о погребении взяло на себя русское военное ведомство. Французского генерала хоронили с почестями русского фельдмаршала. Несмотря на холодную погоду, возле церкви и внутри её собралась огромная толпа петербуржцев - и знатных и простолюдинов. Факельщики в чёрных одеждах открывали движение пушечного лафета, в который были впряжены рослые кони в чёрных пелеринах. Вдоль всего Невского проспекта выстроились шпалеры войск гвардии, размеренно стучали барабаны, обвитые траурным флером, ветер с Невы шелестел низко опущенными знаменами.

Судьбе было угодно, что два командующих враждебными армиями – Суворов и Моро – похоронены в одном городе и даже в районе одной магистрали (Невский проспект). В настоящее время в крипте, где похоронен генерал Ж.В. Моро, идёт ремонт. На кирпичной стене крипты нет ничего, кроме портрета знаменитого генерала. Правда, в самóм помещении церкви святой Екатерины не так давно была установлена мемориальная доска. Ремонт крипты планируют завершить к 2013 году, к 200-летию гибели Ж.В. Моро. К этому времени планируется создать мемориал на могиле генерала и открыть его для свободного посещения.

У Французской республики было много даровитых генералов, которые не уступали талантами Наполеону. Стоит только упомянуть генералов Бартелеми Жубера, Луи Лазара Гоша, Луи Шарля Дезэ, Жана-Батиста Клебера. Все они, однако, один за другим сошли со сцены, и к концу 1800 года в живых не осталось ни одного военачальника, чей авторитет мог бы сравниться с наполеоновским, кроме генерала Моро. Посмертно, уже после изгнания Наполеона, Людовик XVIII произвёл Ж.В. Моро в маршалы Франции (как, кстати, и Жоржа Кадудаля). «Эта шельма Бонапарт» и после смерти оказался счастливее опального генерала. Слава императора совершенно затмила славу Моро. А ведь когда-то Наполеон ей завидовал, говоря графу Лас Казу: “Меня огорчает слава Моро, который нашёл смерть в рядах неприятеля. Если бы он умер за родину, я завидовал бы такой судьбе. Мне ставили в вину его изгнание, так или иначе - ведь нас же было двое, тогда как нужен был только один”.
«В начале Революции, призванной положить начало свободе французского народа, я был обречён изучать законы. Революция изменила направление моей жизни: я посвятил её военному делу. Я вступил в ряды солдат свободы не из честолюбивых соображений, а избрал военное поприще из уважения к правам народа: я стал воином, потому что был гражданином».

Ж.В. Моро

Мемориальная доска В.Моро в церкви святой Екатерины

могила В.Моро