Главная страница Гостевая книга Ссылки на сайты близкой тематики E-mail
 

ПРАСКОВЬЯ ФЁДОРОВНА (1664-1723)

Прасковья Фёдоровна Жена русского царя Иоанна V Алексеевича царица Прасковья Фёдоровна (урождённая Салтыкова) родилась 12 октября 1664 года. Она происходила из древнего и знатного рода, была дочерью стольника и воеводы Фёдора (Александра) Петровича Салтыкова (ум. 2 февраля 1697 года) от его первого брака с Екатериной Фёдоровной, чья девичья фамилия неизвестна. По другим сведениям, Прасковья - его дочь от второго брака с Анной Михайловной, урождённой Татищевой (ум. 1702). Любопытно, что царица происходила из семьи изменников: её прямой предок боярин Михаил Глебович «Кривой», принимал участие в смутах при Лжедмитрии и в 1612 году уехал в Польшу, где был щедро одарен королём Сигизмундом. Там вырос его внук Александр Петрович, который при царе Алексее принял русское подданство. Он был комендантом в Енисейске, откуда был вызван царевной Софьей. Род Салтыковых был весьма знатен, ни в одной из фамилий не было столько бояр, и семейными отношениями Прасковья была связана с Трубецкими, Прозоровскими, Стрешневыми, Куракиными, Долгорукими, Ромодановскими и др.

Много говорить о воспитании Прасковьи не приходится; это не было воспитание, а питание: её выкормили полной, статной, с высокой грудью, открытым лицом и длинной косой; затем выучили довольно плохо русской грамоте (она и повзрослев, почти не умела писать); остальное довершили семейные предания и обычаи. Она выросла в предрассудках и суеверии; верила колдунам, чудесам, вещунам и строго выполняла обряды, не вникая в их сущность. Идя по стопам своих предков, Прасковья очень чтила духовенство, дружила с монахами, вела переписку с некоторыми митрополитами, ездила к ним и рассылала подарки. В 20 лет Прасковья Салтыкова была выбрана на традиционном царском смотре невест и стала женой Иоанна (Ивана) Алексеевича, сына царя Алексея Михайловича и царицы Марии Ильиничны (урождённой Милославской). Отец Прасковьи, Александр Салтыков, по случаю свадьбы дочери был пожалован в бояре, и назначен правителем и воеводой Киева с повелением переменить имя: вместо Александра он был наименован Фёдором, вероятно, в честь имени покойного государя (царя Фёдора) либо реликвии Романовых - Фёдоровской иконы Божьей Матери.

Женитьба Ивана была инициирована правительницей царевной Софьей Алексеевной, поскольку линии Романовых-Милославских был нужен наследник. По мере того как рос и мужал царь Пётр Алексеевич, царевна Софья всё яснее видела непрочность своего положения; в тайных советах с князем Василием Голицыным она тщательно обдумывала план удержания за собой господства над братьями и власти над Россией. Мысль об удалении Петра от престола, даже о его убийстве часто приходила в голову Софьи; не раз сообщала она об этом своему фавориту, но князь Василий Васильевич благоразумно удерживал её от преступления, а для упрочения на её голове короны предложил женить Ивана Алексеевича. Царь Иван был от природы “скорбен главою” (т.е. слабоумен), косноязычен, страдал цингой; полуслепой, с трудом поднимал свои длинные веки, и в 18-летнем возрасте служил предметом сожаления и даже насмешек бояр. Жених он был плохой, но, он весь был во власти царевны Софьи и не противился её желанию.

По словам биографа царицы М.И. Семевского, греческий историк Феодози говорил, что брак Ивана был задуман князем Василием Голицыным, который, считая насильственные меры против Петра опасными, советовал Софье: «Царя Иоанна женить, и когда он сына получит, кой натурально имеет быть наследником отца своего, то не трудно сделаться может, что Пётр принуждён будет принять чин монашеский, а она, Софья, опять за малолетством сына Иоаннова, пребудет в том же достоинстве, которое желает…» Затем Феодози добавляет, что «хотя царь Иоанн к тому (браку) никакой склонности не оказывал, однако не был он в состоянии противиться хотению сестры своей». Н.И. Костомаров пишет: «Есть предположение, что в таком выборе царя Ивана Алексеевича было участие царевны Софьи. Это подтверждается тем, что, по слабоумию своему, царь Иван едва ли был способен решиться на важный шаг в жизни». Жених был готов, дело было за невестой. По старому обычаю, в царские терема свезли дочерей высшей московской аристократии. Засуетились их родители, закипели страсти придворных честолюбцев, немощь и “скорбь главы” Ивана были забыты; все ждали его выбора. Был ли он заранее решён Софьей или предоставлялся жениху - неизвестно; но в толпе юных барышень подслеповатые очи Ивана остановились на круглолицей, полной Прасковье Салтыковой.

В прежние годы подобные выборы невест бывали сложнее: боярышням, свезённым на выборку, отводили покои, каждой отдельно; угощали всех за одним столом, увеселяли разными забавами. Царь присматривался к ним, прислушивался к их беседам, осматривал по ночам, кто как спит - спокойно или беспокойно, и, наконец, воспылав страстью, отдавал избранной платок и перстень, а остальных щедро одаривал платьями и разными вещами, затем распускал по домам. На этот раз воля Софьи и немощь Ивана упростили дело, и двадцатилетняя Прасковья, без дальнейших испытаний, была наречена невестой 18-летнего царя Ивана (1666-1696). Невеста была высока, стройна, полна; длинные густые волосы ниспадали на круглые плечи; круглый подбородок, ямки на щеках, - всё это представляло личность интересную, весёлую и миловидную. Впрочем, по свидетельству шведского дипломата Хильдебрандта Горна, Прасковья заявляла, что она «скорее умрёт», чем выйдет за больного и хилого Ивана, но была выдана за него насильно.

8 января 1684 года, накануне венчания, у царя был стол для бояр, боярынь, родственников отца и невесты. Иван с Прасковьей сидели за особым столом. Царский духовник, благословив жениха и невесту, велел им поцеловаться, а бояре и боярыни поднялись с поздравлениями; после стола невесту отпустили домой, и гости разъехались. На следующий день, 9 января 1684 года, царь Иван провёл всё утро в соборах: отслужил молебен; приложился к святыням и просил у патриарха благословения на брачную жизнь. Между тем кончились приготовления: уборка палат, свадебных столов, расставление яств, и торжество началось с выполнением всех старинных обычаев. Многие из этих обычаев, в данном случае, были лишь выполнением пустой формальности. Так, например, Прасковья равнодушно могла слушать поучение венчавшего их патриарха: «у мужа будь в послушании, друг на друга не гневайтесь, покорно выноси гнев супруга, если он за какую-нибудь вину поучит тебя, так как он глава в доме», и т.д. Прасковья не могла не знать, в каком положении была эта глава, и отдавала свою руку не из любви и уважения к жениху, а потому, что отказаться она не могла: этот брак возвышал её родителей, родных и, наконец, высоко ставил её саму над остальными боярынями и боярышнями.

Обряд венчания в соборной церкви совершал патриарх Иоаким. Звон был в большой новый колокол, а когда в собор пришёл царь - во все колокола, и не умолкал до молебна. После венчания и свадебного стола именитые гости, проведя царя и царицу в опочивальню, уселись за стол, выжидая час, когда дружка принесёт весть, что у царя доброе совершилось. «А на утро следующего дня, как велось это обыкновенно, царю и царице готовили мыльни разные, и ходил царь в мыльню, и по выходе из неё возлагали на него сорочку и порты, и платье иное, а прежнюю сорочку велено было сохранять постельничему. А как царица пошла в мыльню и с нею ближние жёны, и осматривали её сорочку, а осмотря сорочку, показали сродственным жёнам для того, что её девство в целости совершилось, и те сорочки, царскую и царицыну, и простыни, собрав вместе, сохраняли в тайное место». Все эти формальности, безусловно, были выполнены, притом выполнены удовлетворительно; брачное торжество, по крайней мере по наружности, было «в добром совершении», и вся родня новой царицы ликовала в царских теремах за свадебными столами; на дворе музыканты играли в трубы, били в литавры, и пылали разложенные на улицах и на дворах праздничные костры.

После свадьбы жизнь Прасковьи почти не изменилась: вместе с супругом она выполняла церковные требы, не пропускала ни одной службы, посещала монастыри, участвовала в крестных ходах. Жили царь и царица в особых теремах в Кремле, выстроенных при царевне Софье Алексеевне. Торжественные приёмы у царицы назначались только в большие праздники или по случаю особых семейных событий. В обыкновенные праздничные дни к царице являлись родственники обоего пола и боярыни, по вызову или с собственными просьбами. Посещение обычно ограничивалось расспросами о здоровье и разными приветствиями; затем боярыни возвращались восвояси. Иногда царица принимала и крестьянок, по крайней мере, из своих вотчин. Делами царица не занималась; на то был приказчик, который также разбирал ссоры между дворцовыми служителями, сажал их в монастырь за провинности: кражу, пьянство и т.п. Царица занималась только своим «женским» делом, пересматривала полотна, скатерти и другие вещи, доставляемые из слобод, работавших на дворец; заведовала рукоделиями своих мастериц в светлицах, где производились всякие работы, даже шились куклы царским детям. Нередко и сама царица вышивала золотом и шелками в церкви и монастыре, изготовляла некоторые предметы из платья себе, государю и детям: ожерелья, воротники, сорочки, полотенца.

Но главной задачей царицы была молитва и милостыня во всех видах и формах, по правилу того времени: «церковников и нищих и бедных, скорбных и странных пришельцев призывай в дом свой и по силе накорми, напой и согрей». Царица подавала щедрую милостыню на монастыри и церкви. Поминовение усопших родственников сопровождалось кормлением духовного чина и нищих; последние собирались к царским хоромам во все поминальные дни. Кроме нищих множество бедных женщин обращались к царице с челобитными о своих нуждах, подавая их в праздники или именины кого-нибудь из членов царской семьи. К концу XVII века на женской половине дворца появились свои верховные богомолицы: вдовы, старухи и девицы. Они жили в подклетях у царицы Прасковьи Фёдоровны, и, по-видимому, исполняли должности сказочниц. Между ними были юродивые, помешанные и калеки всякого рода: немые, слепые, безрукие, безногие. Расположение ко всяким уродам, обычное в то время, особенно резко проявляется в Прасковье Фёдоровне; склонность эту сохранила она на всю свою жизнь.

Прасковья Салтыкова в молодости Рядом с карликами и карлицами во дворце проживали арапы, арапки, маленькие калмыки и калмычки, взятые в плен. Их держали во дворце наравне с обезьянами, попугаями и другими чудесами. Кроме попугаев, во дворце было много других птиц: соловьи, канарейки, щеглы, перепела. В 1684 году для Прасковьи Фёдоровны была даже заказана особая клетка для перепелов. Дворец с утра до вечера оглашался пением разнообразных птиц, криками попугаев; к вечеру умолкали птицы, и в тишине слышалось заунывное пение нищих богомольцев. Иногда царица принималась за карты или заставляла себя качать на домовых качелях, обшитых бархатом, с ватным сиденьем, также обтянутым бархатом. В апреле 1686 года для Прасковьи Фёдоровны были сделаны три таких качели. На масленицу устраивались скатные горы, где увеселялись царевны с боярышнями.

Жила царица с мужем, по обычаю, в разных покоях. «И на праздники, и в воскресные дни, и в посты, - повествует Г.Котошихин, - царь и царица опочивают в покоях порознь; а когда случится быти опочивать им вместе, то царь посылает по царицу, велит быть к себе спать или сам к ней похочет быть. А которую ночь опочивают вместе, и на утро ходят в мыльню порознь и ко кресту не приходят, понеже поставлено то в нечистоту и в грех». Нет сомнения, что всё это выполняли царь и царица, - но детей не было. Прошло пять лет брачной жизни, и за всё это время только раз мелькнула у Прасковьи мысль, что она беременна: сама она рассказывала: «При царе Иване пучило у меня живот с год и я чаяла себя весь год брюхата, да так и изошло». Однако в конце 1688 года всему двору стало известно, что царица Прасковья, наконец, «очреватела». Немощный царь был счастлив, довольна была Софья; негодовали одни родные и мать Петра, видевшие в этой беременности следствие интриг и козней правительницы.

25 марта 1689 года новорожденную окрестили в Чудове монастыре именем Марии; службу совершал патриарх; восприемниками были царь Пётр и его тётка Татьяна Михайловна. Этот незначительный факт возбуждает вопрос: почему восприемницей не была Софья Алексеевна? Была ли она недовольна рождением племянницы вместо племянника, или Прасковья, не лишённая природного ума и прозорливости, заискивала с Петром и уважаемой им тёткой? Впрочем, за столом ради рождения Марии, 18 апреля, в Грановитой палате вместе с патриархом, царём Иваном и другими была Софья. С этого времени не проходило почти года, чтоб царица Прасковья не радовала мужа рождением дочери. Уже 4 июня 1690 года родилась другая царевна Федосья (Феодосия); утром 29 октября 1691 года - Екатерина; 28 января 1693 года - Анна; 24 сентября 1694 года - Прасковья. Такая плодовитость супруги радовала Ивана Алексеевича; но его родительское сердце терпело также и утраты: из пяти дочерей он скоро лишился двух старших, Марии и Феодосии (умерли 13 февраля 1692 года и 12 мая 1691 года). При совершении погребальных обрядов в Вознесенском монастыре присутствовали отец и мать.

И после падения Софьи супруги не играли никакой роли в управлении Россией: Иван - по слабоумию, Прасковья - по ежегодной беременности, они не вмешивались в дела, которыми управляли от имени юного Петра его родственники и советники. За Иваном оставался только титул; имя его упоминалось во всех государственных актах; он имел свой двор, являлся народу в торжественных случаях в полном царском облачении, участвовал в приёмах послов и в церковных празднествах. Нельзя сказать, что Пётр нежно любил и уважал своего брата, по крайней мере, письма Петра к Ивану не заключают в себе ничего особенно нежного: эти письма не более как обыкновенные родственные послания, кроме, впрочем, одного, в котором Пётр требует устранить от правления «зазорное лицо» - Софью. То, что Пётр не проявлял к брату глубокого уважения, видно ещё из того, что при крещении обоих сыновей - Алексея Петровича (23 февраля 1690 года) и Александра Петровича (1 ноября 1692 года) Иван Алексеевич не был приглашён в восприемники. Между тем, ежегодное рождение дочерей у царицы Прасковьи вовсе не доказывало, что здоровье её мужа улучшилось. 6 января 1696 года 30-летний царь Иван ходил в торжественном облачении на иордань, устроенную на Москве-реке; день был по-весеннему очень тёплый, был дождь и молния; царь был с непокрытой головой, промочил ноги и сильно простудился. 21 января Иван был в Вознесенском монастыре на панихиде по царице Наталье Кирилловне; 26 января, в день именин своей сестры, царевны Марии Алексеевны, слушал обедню в дворцовой церкви Иоанна Предтечи; затем принимал поздравления, жаловал ближних людей винами, а стрелецких полковников и гостей водкой, а через три дня его уже не стало: он умер скоропостижно 29 января 1696 года, в третьем часу пополудни. Ивана похоронили в Архангельском соборе московского Кремля, подле царя Фёдора. Овдовевшая царица пять дней кряду кормила 300 нищих, угощала духовенство, делала вклады в церкви. В скором времени новый удар поразил Прасковью: потеряв мужа, она лишилась и отца. Фёдор Салтыков скончался 2 февраля 1697 года.

Прасковья осталась с тремя малютками - Екатериной, Анной и Прасковьей, но особых забот ей предстояло немного. Пётр оказывал невестке уважение, выполнял её просьбы; в 1701 году для управления хозяйством он отдал в её распоряжение стольника Василия Алексеевича Юшкова и предоставил выбрать место жительства. Невестка выбрала своей резиденцией богатое село Измайлово. Впрочем, Измайлово не было отдано ни во владение, ни в пожизненное пользование царице - в её собственность перешёл лишь один дворец. Пётр, наводивший порядок в дворцовом хозяйстве, назначил всем членам царской семьи, и в том числе Прасковье Фёдоровне, известный оклад содержания деньгами и различными запасами. Таким образом, Прасковья была на том же положении, как и остальные члены царской семьи. Кроме царского оклада, царица Прасковья получала ещё доходы со своих вотчин в разных волостях Новгородского, Псковского и Копорского уездов, также на Ставропольской сотне, так что в её владении находилось 2477 посадских и крестьянских дворов. Вероятно, полное число дворов, принадлежавших царице, было ещё больше. Известно, что ей принадлежали ещё значительные нижегородские имения.

Всем дворцовым хозяйством царицы управлял дворецкий - её родной брат Василий Фёдорович Салтыков, приставленный к ней Петром в 1690 году. Правой рукой дворецкого был дьяк, в обязанности которого входило всё делопроизводство. Кроме Салтыкова и Юшкова при дворе царицы находился многочисленный мужской штат, хотя, разумеется, не такой, как прежде, так как в 1696 году одних стольников числилось у царицы Прасковьи 263 человека. Теперь не позволяли этого денежные средства. Тем не менее, царица держала ключника, подключника, подьячих, стряпчих, конюхов, сторожей, истопников и всяких служителей. Женских слуг было ещё больше. Помимо всей этой нужной и ненужной челяди царица окружала себя целой толпой другого рода: нищие богомольцы, гадалки, калеки, уроды, до того скромно проживавшие в подклетях её Кремлёвских хором и являвшиеся только по зову, теперь свободно разгуливали по Измайловскому дворцу в изодранных рубищах, выставляя напоказ свои увечья и раны, тянули свои песни, плясали, проделывали разные шутки. Только при посещении Петра, они прятались в дальние чуланы. Число их было так велико, что В.Н. Татищев, не раз посещавший Прасковью Фёдоровну, говорил, что двор царицы был “гошпиталь для уродов, юродов, ханжей и пустосвятов”. Из них наибольшим уважением царицы пользовался полупомешанный подьячий Тимофей Архипович, выдававший себя за святого и пророка. Он прожил при дворе Прасковьи Фёдоровны 28 лет. Царица вместе с боярыней Настасьей Александровной Нарышкиной, поручала ему раздачи милостыни и другие дела. Прасковья Фёдоровна верила каждому слову Тимофея Архиповича и считала себя счастливой, что такой святой человек живёт в её доме. Между прочим, Тимофей Архипович был автором бессмертной фразы: "Нам, русским людям, хлеб не надобен, мы друг друга ядим и тем сыты бываем!"

Таким образом, царица Прасковья Фёдоровна жила в Измайлове зажиточной помещицей: у неё было всё, что нужно для обширного хозяйства; всевозможные ремесленники, мастера, повара, громадный штат прислуги был к её услугам. Царица правила, распоряжалась, судила и рядила, принимала гостей, угощала их, и жизнь текла в довольстве, сытно и тепло. За маленькими царевнами ухаживало множество мамушек и нянек; они гуляли с ними в тенистых садах, посещали хозяйственные заведения, стеклянный завод, известный своими изделиями; молились по церквам, забавлялись на прудах, которых насчитывалось до двадцати. Царевны пускали туда щук и стерлядей с золотыми серёжками и сзывали рыбу на корм по колокольчику. Подрастая, они привыкали к шитью и вышиванию шёлком и золотом, но рукоделье не далось им; по крайней мере, нет известий, что они сделались искусницами в этом деле.

Выбор невесты Первоначальное обучение царевен было вверено одной из так называемых дворцовых «учительниц». Прасковья Фёдоровна на этот случай заблаговременно запаслась книгой. В 1693 году, «по её изволению и повелению», иеромонах Карион Истомин, составитель учебников для царевича Алексея Петровича, поднёс царице Прасковье второй экземпляр «Букваря славенороссийских письмён со образованиями вещей и со нравоучительными стихами», писанный красками и золотом. Букварь этот перечитывался столько раз, что царевны выучили его наизусть. Изучение русского языка заключалось в чтении и письме, особенно в чтении всякого рода рукописей, Библии и Нового завета. Сообщались также отрывочные сведения из истории и географии. Каллиграфия заключалась в копировании прописей религиозного содержания. Неизвестно, преподавалась ли целиком вся эта премудрость царевнам или только отчасти. Одно несомненно, что они воспитывались в «страхе», так как строгость и розга считались первейшими педагогическими средствами.

В качестве учителя немецкого языка и гувернёра девочкам был взят заезжий немец Иоганн-Христофор-Дитрих Остерман, старший брат знаменитого впоследствии кабинет-министра. Близкое родство с человеком замечательным не отразилось на уме Иоганна-Христофора. Это был немец бездарный, ни к чему не способный. «Старший Остерман, - так отзывались люди, знавшие его, - был величайший глупец, что не мешало ему, однако, считать себя человеком с большими способностями, вследствие чего он всегда говорил загадками. Жил он очень уединённо и не пользовался уважением». Но он был немец, молчаливый, важный, преисполненный сознанием собственного достоинства; немцы считались воспитателями наследника престола, и этого было достаточно для Прасковьи, чтоб вручить воспитание дочерей Иоганну. Насколько в нём было педагогических способностей - Прасковья не могла знать; а Пётр, не успевавший приглядеть за обучением собственного сына, не имел времени поинтересоваться воспитанием племянниц. При них был немец - мать и дядя, а более всего сам наставник, были спокойны и довольны. Но, кроме немца, для полного развития дочерей необходим был француз, и царица приняла в 1703 году француза Стефана Рамбурха. Рамбурху было обещано 300 рублей в год с тем, чтобы он всех трёх царевен «танцу учил и показывал зачало и основание языка французского». Наставник, как видно из его писем, знал французский язык довольно плохо, но это не мешало ему обучать царевен в течение пяти лет, до 1708 года. В итоге ни одна из царевен не овладела языком настолько, чтоб писать, даже объяснялись на нём плохо. Что же касается танцев, то к ним они оказались совершенно неспособны, особенно царевна Прасковья, девушка слабая и болезненная; живее и подвижнее была Екатерина.

Кто был виноват в неуспехах царевен - они ли сами, попечительная ли мамаша, или учителя, - неизвестно; известно только то, что учителя не слишком старались. Рамбурх за пять лет ни разу не получил обещанного жалованья, не увидел его и потом после «долголетних докук царице, царевнам и государю». Бедному французу было трудно что-нибудь получить от бережливой царицы; только одна любовь к церкви вызывала Прасковью на подарки духовенству и церковные вклады. Нет ничего удивительного, что Прасковья, с малолетства привыкшая видеть фанатиков, прибегавших к чудесам и чародейству, сохраняла слепую веру в предсказания и во всё чудесное. Однако царица умела угодить Петру, была к нему предупредительна, во многом делала уступки, и Пётр снисходил к её предрассудкам. В глазах Петра его невестка имела уже ту заслугу, что держалась вдали от его крамольных сестёр и постылой жены и была на его стороне, была близка к его родной и любимой сестре царевне Наталье Алексеевне. Прасковья и её девочки не были ему соперниками, дорога его реформ прошла в стороне от них. В тогдашнем неустойчивом мире царица сумела найти своё место, ту "нишу", в которой ей удавалось выжить, не конфликтуя с новыми порядками, но и не следуя им буквально, как того требовал от других своих подданных Пётр. Она отличалась осторожностью, политическим тактом, держалась вдали от распрей. Она была необразованной и не очень умной, но достаточно хитрой, с развитым "холопьим чувством" угождать сильному.

В 1703 году Пётр I послал в Измайлово австрийского живописца де Бруина, которому поручил написать портреты трёх своих племянниц, дочерей царицы Прасковьи. Де Бруину царица показалась моложе своих лет. По его словам, она была довольно дородна, но имела стройный стан, и её почти можно было назвать красивой. Особенно очарован был живописец обращением царицы: и она, и дочери не раз сами подносили вино и пиво; за обедом ему подавалась рыба, несмотря на великий пост. «Я не думаю, - указывал де Бруин, - чтобы на свете был другой такой двор, как этот, в котором бы с частным человеком обращались с такой благосклонностью, о которой на всю жизнь мою сохраню я глубокую признательность». Портреты, на которых царевны были изображены в немецких платьях, очень понравились царице; она подарила живописцу кошелёк с золотом и просила нарисовать для неё вторично портреты её дочерей, так как первые были сделаны Меншикову по приказу царя. К сожалению, эти портреты не сохранились.

В угоду Петру I царица Прасковья решилась променять своё привольное Измайлово на неизвестный Петербург. Она не могла не знать тех неудобств, с которыми неминуемо сопряжена была столь дальняя и трудная поездка, но умная женщина не могла не видеть, что город, возникающий из болот, есть любимое создание Петра, и она считала своим долгом выполнить указы, неоднократно повелевавшие именитым москвичам переселяться на берега Невы. 24 августа 1706 года происходило погребение любимой тётки государя, царевны Татьяны Михайловны; между прочими членами царской семьи в «печальном, смирном платье» шла Прасковья со старшей дочерью Екатериной. После похорон сборы в дорогу усилились; но переселить разом почти всё царское семейство было нелегко. Только 22 марта 1708 года бесконечные вереницы колымаг, повозок и подвод с царицами, царевнами, боярами и боярынями, с громадной прислугой и обозами с вещами потянулись в Петербург по едва проложенной дороге. Ехали в большой компании; тут была царица Марфа Матвеевна, вдова царя Фёдора, сёстры Петра: царевны Наталья, Марья и Федосья; князь Фёдор Юрьевич Ромодановский, Иван Иванович Бутурлин и множество именитых сановников. Конец путешествия в угоду Петру был совершён по воде.

20 апреля 1708 года в Шлиссельбурге бесконечную флотилию встречал сам царь. «Я приучаю мою семью к воде, - говорил Пётр Апраксину, - чтоб не боялись впредь моря, и чтоб понравилось им положение Петербурга, окружённого водой. Кто хочет жить со мною, тот должен бывать часто на воде». В Шлиссельбурге, из-за плохой погоды и льда, шедшего из Ладожского озера, государь пробыл с гостями пять дней, показывая им всё достойное внимания. Наконец, флотилия с царицами и царевнами приплыла к столице 25 апреля 1708 года. Петербург встречал гостей пушечными залпами. В губернаторском доме был устроен пир, гости веселились и разъехались только за полночь. Царица с дочерьми осталась ночевать в губернаторском доме. Позднее Прасковье Петром I был отведён в полную собственность дом на Петербургской стороне, недалеко от крепости, вверх по Неве. На этом берегу жил Пётр, недалеко был деревянный дом князя Меншикова, дома канцлера Г.И. Головкина, вице-канцлера Остермана, барона Шафирова и других лиц.

Прасковья с трудом содержала большую дворню, пожары и наводнения пугали её, и нет сомнения, воспоминания о дорогом Измайлове не оставляли её. Но царица полностью зависела от государя; ей дорога была его милость, ведь нужно было пристраивать подраставших дочерей. Судьбу своих царевен Прасковья благоразумно предоставила Петру, а тот распоряжался племянницами сообразно с планами своей политики. Пётр начал выдавать невест из царской семьи за иностранных принцев. В 1710 году он поставил первый эксперимент: предписал Прасковье выдать одну из её дочерей за курляндского герцога Фридриха Вильгельма. Царица не возражала, хотя жених ей не нравился. Но она схитрила: оставив при себе любимую старшую дочь Екатерину, отдала на заклание среднюю дочь Анну, которую не очень жаловала. Судьба Анны не сложилась: почти сразу после свадьбы юная герцогиня овдовела, но, исполняя волю Петра, уехала в Митаву и там долгие годы сидела в жалкой роли безвластной правительницы. Из политических соображений царицу посылали иногда «гостить» в Ригу. Судя по письмам Прасковьи, она буквально тиранила дочь, была к ней сурова, беспощадна. Не раз старая царица сама приезжала в Курляндию, чтобы навести угодный ей порядок при дворе дочери. Она то прерывала с дочерью переписку, то требовала, чтобы Анна немедленно, с повинной, явилась к ней.

Зато всю свою любовь Прасковья перенесла на старшую дочь Екатерину (которую звала "Катюшка-свет"), держа её при себе так долго, как это было возможно. Екатерина быстро приспособилась к жизни молодого, продуваемого всеми ветрами города. Маленькая, краснощёкая, чрезмерно полная, но живая и энергичная, она каталась, как колобок, и её смех и болтовня не умолкали весь день. Насколько не любила Прасковья дочь Анну, настолько же она обожала Катюшку. Но в 1716 году пришлось выдать и Катерину - за герцога Мекленбурга Карла-Леопольда, субъекта психически ненормального. Когда стало ясно, что семейная жизнь дочери не сложилась, Прасковья стала стремиться вытащить Катюшку домой. В 1718 году Екатерина родила девочку - Елизавету Екатерину Христину (будущую Анну Леопольдовну), и Прасковья удвоила свои старания.

Роль, которую играла Прасковья при дворе Петра I, была самой жалкой. Её продолжали именовать «Её величество государыня царица Прасковея Фёдоровна», но ни о каком её царском достоинстве даже речи не шло. Она напоминала убогих вдов, старух-приживалок, которых бывало немало в домах богатых помещиков. У Прасковьи, как и у каждой барской приживалки, были свои деревеньки, ими управлял подьячий Василий Деревнин - приказчик, который нещадно обворовывал старуху. В октябре 1722 года он был уличён и по требованию царицы доставлен в московский сыск, расположенный, между прочим, на Лубянке и в присутствии хозяйки жестоко пытан. Затем дело забрала Тайная канцелярия, арестовавшая Деревнина. Царица пришла к нему в камеру и избила его палкой. Она хотела забрать его, но сотрудники Канцелярии не отдавали арестованного, тогда она приказала жечь его лицо огнём свечи, опять его бить. Наконец, голову его облили водкой и подожгли. Прибывший Ягужинский едва успел застать Деревнина живым и увёз его к себе. Позднее Пётр разобрал это дело: прислужники царицы - добровольные палачи были нещадно биты батогами, Юшков был сослан в Нижний Новгород, однако разбор дела тянулся очень медленно. Через два года после этого и через год после смерти царицы дело было закрыто и положено в архив, но что случилось с Деревниным - неизвестно: либо отпущен, либо отправлен в Сибирь на «государеву службу». Пётр полностью доверял Прасковье Фёдоровне. Когда в 1718 году во время расследования по делу царевича Алексея последний на допросе назвал её в числе своих сторонников: «Я ведал, что она ко мне добра гораздо, хотя и без большой конфиденции, чаял же к сему склону», то Пётр не обратил внимания на эти слова, оставив их без последствий.

Измайлово Здоровье Прасковьи Фёдоровны к концу жизни стало её подводить, она пыталась лечиться: в 1719 году была на Кончезерских водах, в начале 1721 года ездила в Олонец на «марциальные воды», причем её провожала свита на шестидесяти подводах. Царица была здесь и в начале 1723 года, но воды не помогали, рано отказались служить ноги. Историк М.Семевский пишет: «Она обрюзгла, опустилась, сделалась непомерно раздражительна, и под влиянием этих болезней являла иногда характер в высшей степени зверский… Надо думать, что кроме лет, впрочем, ещё не преклонных, болезнь её развилась и от неумеренного употребления крепких напитков. Кто бы ни приезжал в Измайлово, либо в её дом в Петербурге, он редко уходил, не осушив нескольких стаканов крепчайшего вина, наливки или водки. Царица Прасковья была так милостива, что сама подавала заветный напиток, сама же и опорожняла стакан ради доброго гостя. Даже выезжая куда-нибудь, царица приказывала брать с собой несколько бутылок вина. Нельзя обвинять её в этой слабости; она пила так же, как пили все, или почти все аристократки петровского двора».

С 1720 года больная царица Прасковья целыми месяцами лежала в постели. Душевное расстройство ей причиняли несчастливая жизнь Анны и Екатерины, третья дочь, её тёзка Прасковья, оставалась при матери и тоже болела. Дошедшие до нас письма Прасковьи к Екатерине пронизаны трогательным сочувствием, нежным теплом и тоской, которая ещё больше усилилась после рождения у Катюшки дочери. «Да посылаю тебе, свет мой, гостинцы, - пишет царица трёхлетней внучке, - кафтанец тёплый для того, чтоб тебе тёпленько ко мне ехать... Да посылаю тебе свои глаза старые (тут в письме по-детски нарисованы два глаза), чуть видят свет, бабушка твоя старенькая, хочет тебя, внучку маленькую, видеть... хочетца видеть тебя маленькую и подружитца с тобою - старая с малым очень дружно живут». Потом царица тяжело заболела. И тут, всегда покорная воле Петра, она, чувствуя приближение смерти, взбунтовалась и вынудила царя вызвать Катюшку с внучкой. Летом 1722 года Екатерина приехала в Россию с дочерью, и царица впервые увидела свою 4-летнюю внучку Екатерину-Христину (Анну Леопольдовну).

Встреча с дочерью и внучкой стала последней радостью умирающей царицы. В мае 1723 года совсем больная, она участвовала в празднествах при спуске корабля «Михаил Архангел», а потом был поистине царский пир. Гости ели и пили с четырёх часов пополудни до двух часов утра, сам государь, предупредив, что он в этот день намерен хорошенько напиться, выдержал обещанье настолько, что едва мог стоять на ногах; герцог Голштинский лежал без чувств. Некоторые из гостей начали выяснять отношения. Адмирал Крюйс дал контр-адмиралу Зандеру такую затрещину, что контр-адмирал покатился под стол и потерял парик. Дамы, включая царицу Прасковью, были напоены настолько, что к ним не пускали мужчин. Такой же характер имело пиршество при спуске другого корабля, «Крейсер», 23 июля 1723 года. И на этом торжестве присутствовала вдовствующая царица. Конец июля и начало августа 1723 года она провела на яхте, участвуя в морском путешествии всего двора в Ревель и Ригу. Морское путешествие не доставило ей удовольствия; на яхте ей сделалось так плохо, что некоторое время царевна Катерина не отходила от постели матери; болезнь Прасковьи не мешала, впрочем, веселиться другим, и в день возвращенья в столицу - день, ознаменовавшийся встречей знаменитого ботика, - все от мала до велика, от денщика до монарха, пировали десять часов кряду. 24 сентября царица отпраздновала 30-летие своей дочери Прасковьи, принимала у себя императрицу, цесаревен и много знати, и с той поры начала сдавать.

Осень 1723 года была крайне непогодливая. 2 октября случилось одно из сильнейших наводнений: порывистый ветер с моря дул с необыкновенной силой, и Нева, затопив ночью все улицы, поднялась на 7 футов и 7 дюймов. Жители были в страхе и опасности погибнуть в водяной пучине; но в каменном, недавно отстроенном на Васильевском острове, доме Прасковьи Фёдоровны, было другое беспокойство: приближался роковой час - вдова царя Ивана V Алексеевича расставалась с жизнью. С каждым днём царице становилось хуже и хуже, с часу на час ждали её кончины. 8 октября её навестил государь и пробыл у невестушки более двух часов. В палатах умирающей толпилась челядь; они тревожно ждали её кончины в неведении, что последует с ними после её смерти; тут же были высшие духовные иерархи и низшее духовенство, попы, церковники, пророки, вещуньи, юродивые и другие тёмные лица, призреваемые милосердной царицей.

В доме умирающей распоряжалась её дочь Екатерина. Императрица утешала её и часто проведывала больную. Зная, что царица была немилостива к своей средней дочери, императрица Екатерина I Алексеевна напомнила о необходимости примирения. Прасковья согласилась и 11 октября 1723 года продиктовала письмо: «Любезнейшая моя царевна Анна Ивановна! Понеже ныне болезни во мне отчасу умножились, и тако от оных стражду, что уже весьма и жизнь свою отчаяла, того для, сим моим письмом напоминаю вам, чтоб вы молились обо мне Господу Богу, а ежели его, Творца моего, воля придёт, что я от сего света отъиду, то не забывайте меня в поминовении. Также слышала я от моей вселюбезнейшей невестушки, государыни императрицы Екатерины Алексеевны, что ты в великом сумнении и яко бы под запрещением - или паче рещи, проклятием - от меня пребываешь, и в том ныне не сумневайся; всё вам для вышеупомянутой её величества, моей вселюбезнейшей государыни невестушки, отпускаю и прощаю вас во всём, хотя в чем вы предо мною и погрешили. Впротчем, предав вас в сохранение и милость Божию, остаюся мать ваша ц. Прасковья».

На другой день в городе пронёсся слух, что царица не проживёт и нескольких часов; но она промучилась ещё сутки. Государыня была у неё утром, императора не было: он ещё несколько дней назад уехал осматривать Ладожский канал, при прорытии которого оказалось множество злоупотреблений. Таким образом, Пётр I не присутствовал при последних днях жизни Прасковьи. Утром 13 (26) октября 1723 года, в день празднования Иверской иконы Божией Матери, на следующий день после своего 59-летия, царица, чувствуя приближение кончины, поручила своих дочерей «Катюшку и больную Парашу» материнскому попечению императрицы, настоятельно просила, чтоб с ней в гроб положили портрет её мужа; наконец, потребовала зеркало, долго в него смотрелась, как бы прощаясь сама с собой, и испустила дух. Капитан Бергер известил двор и объехал сановников с вестью о кончине государыни-царицы Прасковьи Фёдоровны. Немедленно дали знать государю; отменили спектакль, назначенный в тот день в построенном для труппы доме; на другой же день двор и почти весь город облёкся в траур.

16 октября Пётр I вернулся в столицу, и начались распоряжения о похоронах. Они были назначены на 22 октября. Накануне гвардии майор А.И. Румянцев в качестве маршала погребения объехал именитых лиц с приглашениями на похороны царицы. Толковали, что тело царицы повезут водой в Невскую лавру, но что оно останется там только до тех пор, пока в Петропавловском соборе не отделают императорский склеп, и что траур продолжится не более шести недель. Пётр I лично заботился об украшении и обстановке смертного одра царицы, по проекту графа Санти. Ему было очень приятно любопытство многочисленных посетителей, приходивших не для одного поклона умершей, но и для того, чтоб поглазеть на убранство.

Открытый гроб с телом Прасковьи Фёдоровны стоял на катафалке, устроенном как парадная постель. Над ней возвышался большой балдахин из фиолетового бархата, украшенный галунами и бахромой, а над гробом, на балдахине, был вышит золотом двуглавый орёл. На внутренней её стороне стоял вышитый именной шифр покойной с императорской короной, скипетром и державой наверху. С правой стороны, на красной бархатной подушке, лежала царская корона, украшенная драгоценными камнями, возле нее стояло жёлтое государственное знамя. Гроб был на возвышении, обит фиолетовым бархатом. По обеим сторонам гроба стояло двенадцать больших свечей; кроме того, в комнате висели три люстры и множество стенных подсвечников; во всех горели восковые свечи. Вся комната была обита чёрной тканью. Тело охраняли двенадцать капитанов в чёрных кафтанах, длинных мантиях, с чёрным флёром на шляпах и с золочёными алебардами; на длинных концах флёра висели маленькие щиты с вензелем и гербом царицы. У дверей стояли гренадеры, со штыков их ружей также спускался флёр. Над телом поочерёдно читали два священника. Всё делалось как нельзя более чинно и хорошо. Порядок не был нарушен стонами и воплями челяди, приживалок покойной, так как подобные причитания над умершими строжайше были запрещены Петром в 1716 году, при погребении царицы Марфы.

Похоронная церемония началась в три часа пополудни 22 октября (4 ноября), в праздник Казанской иконы Божией Матери. Когда в передней комнате в доме покойной собралась вся знать и приехала царская фамилия, разнесли всем глинтвейн; после чего все перешли в большую траурную залу, где отслушали панихиду; её служило всё высшее духовенство. В четыре часа тело вынесли из дома, и процессия медленно потянулась по оледеневшей, до такой степени скользкой грязи, что все с трудом передвигали ноги, ежеминутно рискуя упасть. Ни ружейной, ни пушечной пальбы не было, но колокола всех церквей загудели по сигналу пущенных ракет. В шествии участвовали все гражданские и военные чиновники; они шли по трое и четверо в ряд по чинам, а именно младшие впереди, старшие позади, ближе к телу. За ними шёл герцог Голштинский со всем своим двором, принцами Гессен-Гомбургскими, с вице-адмиралами Сиверсом и Гордоном и с генерал-лейтенантами Ягужинским и Минихом. Далее двигался хор певчих и духовенство в облачении с зажжёнными свечами; за маршалом Мамоновым шёл сенатор граф Матвеев с царской короной на красной подушке; прочих регалий и знаков не было. Двенадцать полковников сопровождали открытую чёрную колесницу, на которой гроб был поставлен очень высоко; с него спускался до земли чёрный бархатный покров, обшитый серебряными галунами. В колесницу впряжена была шестёрка больших завешанных лошадей; шесть майоров несли фиолетовый бархатный балдахин, вокруг шло двенадцать капитанов с позолоченными алебардами и столько же поручиков с большими свечами.

Непосредственно за гробом шёл первый главный маршал Аллар, с большим жезлом, а затем следовал император, с адмиралом Апраксиным и князем Меншиковым, герцогиня Мекленбургская Екатерина Ивановна в глубочайшем трауре, с закрытым лицом; её вели под руки обер-полицмейстер и гвардии майор Андрей Ушаков, шлейф несли четыре прапорщика гвардии; в таком же трауре шла Прасковья Ивановна, поддерживаемая контр-адмиралом Сенявиным и генерал-адъютантом Нарышкиным, шлейф несли унтер-офицеры. Императрица, которую вели сенаторы Толстой и Долгорукий, также была в трауре, с закрытым лицом, как и остальные дамы свиты. До 150 унтер-офицеров и солдат с зажжёнными факелами шли по сторонам; воинская команда замыкала шествие. Потом медленно брела толпа неведомо откуда появившихся старых боярынь, уродов, калек, старух, монахинь… Процессия двигалась более двух часов. Её встретили у ворот Александро-Невского монастыря все монахи и духовенство; полковники торжественно внесли гроб в церковь. Все факельщики выстроились на дворе, а унтер-офицеры стали перед церковью. Потом священник почти час говорил проповедь, после чего начались прощания. В заключение все духовные подошли к гробу и один за другим целовали руку покойницы; за ними обе огорчённые принцессы поднялись на возвышение и в последний раз целовали руку своей матери. Они громко рыдали. После них подошла императрица и поцеловала покойную в губы. За ней подходили все дамы, а потом все мужчины, включая даже певчих, и целовали умершей руку. Последним поцеловал её император. Затем на лицо покойной положили портрет её супруга, зашитый в белую ткань, заколотили гроб и опустили его в могилу пред алтарём, в Благовещенской церкви. Из монастыря все присутствовавшие, уже без всякой процессии, отправились опять в дом покойной, куда были приглашены на обед. Император просидел за столом до 11 часов вечера. Так прошли первые пышные и торжественные «царские похороны» в новой столице.

Нелюбимая дочь царицы Прасковьи Фёдоровны, Анна Ивановна (1693-1740), в 1723 году находилась в Курляндии. Ей не удалось проститься с матерью; она даже не сразу узнала о её смерти, так как в своём письме от 18 октября она просила императрицу о дозволении приехать в Петербург для свидания с матерью, когда той уже не было на свете. Анна Ивановна приехала в Россию в марте 1724 года на коронацию императрицы Екатерины Алексеевны и вернулась в Курляндию в конце августа. Но прошло ещё шесть лет; скончались Пётр I, Екатерина I, похоронили в Московском Архангельском соборе Петра II, и герцогиня Курляндская была провозглашена императрицей Всероссийской. 15 февраля 1730 года совершился торжественный въезд императрицы Анны Иоанновны в Москву. В том же 1730 году скончалась Прасковья (Параскева) Иоанновна (1694-1730) - младшая дочь царицы. В 1733 году умерла “Катюшка” - Екатерина Иоанновна (1691-1733), в замужестве герцогиня Мекленбург-Шверинская, мать правительницы Анны Леопольдовны. В 1722 году она оставила мужа и вернулась в Россию. В марте 1746 года в заточении в Холмогорах скончалась и Анна Леопольдовна (1718-1746). Но судьба была добра к ним - в конце концов, эти три женщины, так нежно любившие друг друга и разлучённые смертью, - Прасковья Фёдоровна, её дочь Екатерина Иоанновна и её внучка Анна Леопольдовна соединились навек: они лежат рядом, под полом Благовещенской церкви Александро-Невского монастыря.
«Веровала она в авторитет свояка-государя, его слово - закон, его мнение - свято. С какой доверенностью предоставляла она ему распоряжаться судьбой её дочерей, и он распорядился ими так, как этого требовали его планы и расчёты. Такую преданность, такое уважение к своей особе, такое послушание Пётр находил в весьма немногих из своих тёток, сестёр и других женских лиц царской семьи, в признательность он был внимателен, любил и уважал Прасковью. Пётр зачастую навещал невестку, отдыхал у неё со своею свитою, пировал в её теремах, шутил и балагурил».

М.И. Семевский


Надгробие входит в Перечень объектов исторического и культурного наследия федерального (общероссийского) значения, находящихся в г.Санкт-Петербурге
(утв. постановлением Правительства РФ от 10 июля 2001 г. N 527)
Могила Прасковьи Фёдоровны